— Дима, ты опять молчишь. Вечно от меня отворачиваешься, — Ирина стояла у окна, скрестив руки на груди.
— Может, потому что устал от твоих претензий? — я не поднял головы от телефона. — Всё не так, всё не то.
— Значит, я виновата? Как всегда!
Я поднялся с дивана, взял куртку.
— Иду гулять. Не жди.
Так выглядели наши вечера последние полгода. Мы не ругались громко, не бросали тарелки. Мы просто медленно умирали вдвоём в одной квартире. И я уже почти решился на развод, когда позвонила двоюродная сестра Иры, Лена.
— Дима, Антонина Фёдоровна в реанимации. Инфаркт. Врачи говорят… — она замолчала. — В общем, приезжайте.
Тёща прожила ещё три дня. Я приезжал в больницу из приличия, держался в стороне, пока родня толпилась у палаты. Ирина была будто из камня, ни слезинки, только губы крепко сжаты. Даже в горе она не позволяла себе слабости.
Когда всё закончилось, я остался на похороны. Не из любви к тёще, а потому что уходить в такой момент было бы слишком подло даже для меня. Антонина Фёдоровна всегда обходилась со мной ровно, вежливо, но отстранённо. Никогда не лезла в наши дела, не давала советов. Я уважал её за это, но не был близок.
После поминок, когда гости начали расходиться, ко мне подошёл Иринин дядя Виктор. Высокий, седой мужчина с усталым лицом.
— Дмитрий, Тоня просила передать тебе это, — он протянул белый конверт. — Лично в руки. Она написала за неделю до… ну, сам понимаешь.
На конверте крупными буквами было выведено: «Зятю. Лично».
— Спасибо, — я машинально взял письмо, сунул во внутренний карман пиджака.
Виктор пристально посмотрел на меня.
— Прочитай обязательно. Она очень хотела, чтобы ты прочёл.
Я кивнул, не придав значения словам. Вечером, уже в гостинице, я вспомнил про конверт. Честно говоря, думал, что там что-то про дачу или какие-то её вещи, которые она хотела мне передать. Распечатал.
Внутри было два листа, исписанных ровным, аккуратным почерком.
«Дима, я знаю, что мы никогда не были близки. Я не из тех тёщ, что лезут в жизнь детей. Но я вижу. Вижу, что вы с Иркой на грани. Вижу твои усталые глаза, когда ты смотришь на неё. Вижу, как она замыкается, когда ты рядом. И я должна рассказать тебе то, чего не знаешь ты. Чего, возможно, никогда не расскажет моя дочь».
Я нахмурился, продолжая читать.
«Когда Ире было двенадцать, у неё был младший брат Серёжа. Ему только исполнилось пять. Я попросила Ирку присмотреть за ним во дворе, пока я развешиваю бельё на балконе. Всего полчаса. Ирка читала книжку на лавочке, Серёжка играл рядом в песочнице».
Руки у меня похолодели.
«Она отвлеклась. Буквально на минуту. Серёжа побежал за мячиком, выкатившимся на дорогу. Грузовик не успел затормозить».
Я застыл, уставившись в строчки.
«Дима, моя девочка винила себя каждый день последние двадцать лет. Она не могла простить себе эту минуту. Мы с отцом говорили ей, что это несчастный случай, что она ребёнок была сама. Но она не слышала. С тех пор Ирка боится любить. Боится привязываться. Потому что в её голове навсегда засело: если она полюбит, обязательно потеряет. Её холодность, её отстранённость, эти твои «претензии», как ты их называешь, — это не потому что ей всё равно. Это потому что она до смерти боится тебя потерять. Она любит тебя больше жизни, Дима. Просто не умеет показать. Она разучилась открываться людям после того дня».
Я перевернул страницу дрожащими пальцами.
«Я умираю, Дима. Врачи говорят, что сердце может не выдержать в любой момент. И я не могу уйти, зная, что вы разрушите то, что у вас есть. Помоги ей. Она не просит о помощи, потому что не умеет. Но она этого заслуживает. Она заслуживает счастья. И ты единственный, кто может ей его дать. Не бросай её, Дима. Пожалуйста. Тоня».
Я перечитал письмо ещё раз. Потом ещё. В голове мелькали обрывки воспоминаний: как Ирина вздрагивала, когда я поздно возвращался с работы. Как она никогда не говорила «люблю» первой. Как однажды я заболел и она три дня не отходила от меня, но при этом держалась молча, будто боялась произнести что-то важное. Как она замирала, когда я обнимал её, словно не веря, что это по-настоящему.
Боже, какой же я слепой.
Я схватил телефон, набрал такси. В голове билась одна мысль: как я мог не видеть? Как мог думать только о себе, о своих обидах, о том, что мне холодно рядом с ней? А ей? Ей, которая каждый день живёт с этим грузом?
Таксист ворчал, что поздно, что пробки, но я не слышал. Я вспоминал тот разговор три месяца назад, когда я сказал: «Ты вообще чувствуешь что-нибудь ко мне?» А она просто отвернулась и вышла из комнаты. Теперь я понимал, что она чувствовала. Но сказать не могла.
Квартира была темная. Я открыл дверь своим ключом, прошёл в спальню. Ирина лежала, отвернувшись к стене, но я видел, что она не спит. Плечи вздрагивали.
— Ира, — я сел на край кровати.
Она не повернулась.
— Я знаю про Серёжу.
Она замерла. Потом медленно обернулась. Лицо было в слезах, глаза красные.
— Откуда?
— Мама написала письмо. Перед смертью.
Ирина закрыла лицо руками.
— Не надо. Не говори ничего. Я знаю, что ты думаешь. Я сама во всём виновата, я…
— Ты ни в чём не виновата, — я обнял её, прижал к себе. — Слышишь меня? Ни в чём.
Она зарыдала. Впервые за все годы нашего брака она плакала по-настоящему, навзрыд, как ребёнок. Я гладил её по волосам, целовал в макушку, шептал:
— Прости меня. Прости, что не видел. Прости, что требовал того, что ты не могла дать. Прости.
Мы просидели так до утра.Она рассказывала, сквозь слёзы, про тот день. Про то, как книжка была такая интересная, что она зачиталась. Про визг тормозов. Про крик мамы. Про то, как она потом полгода не разговаривала ни с кем. Про то, как научилась прятать чувства так глубоко, что сама перестала их ощущать.
— Я боялась полюбить тебя, — тихо сказала. Потому что если я люблю, значит, потеряю. Всегда так. Я думала, если буду держать дистанцию, если не подпущу близко, то не будет так больно, когда ты уйдёшь.
— Я не уйду, — я крепче сжал её руки. — Слышишь? Никуда не уйду.
— Ты уже хотел уйти. Я видела.
— Да. Но теперь я понимаю. И теперь я остаюсь.
Рассвет застал нас на кухне за чаем. Мы говорили тихо, осторожно, будто заново знакомились. Я узнавал свою жену по-новому. Она рассказывала про то, что боялась мне сказать раньше: как гордилась мной, когда я получил повышение. Как скучала, когда я задерживался. Как каждый раз, когда я обнимал её, думала: «Только бы это длилось вечно».
— Твоя мама спасла нас, — сказал я. — Даже после смерти она спасла нас.
Ирина кивнула, вытирая слёзы.
— Она всегда знала, как мне помочь. Просто я не позволяла.
Мы начали заново. По крупицам, восстанавливая то, что чуть не разрушили. Ирина училась говорить о чувствах, я учился слышать то, что она не могла произнести вслух. Это было непросто. Но каждый вечер, засыпая рядом, я благодарил Антонину Фёдоровну за то последнее письмо. За то, что она не промолчала. За то, что подарила нам второй шанс.
А письмо я сохранил. Оно лежит в нашем семейном альбоме, между фотографиями свадьбы и первого совместного отпуска. Напоминание о том, что иногда любовь нуждается не в громких словах, а в понимании. И в том, что даже самые холодные сердца просто боятся обжечься снова.