Свекровь пришла без предупреждения и увидела в нашем доме то, что ей не стоило видеть
Олег, — Екатерина села рядом. — Нужно забрать у неё ключи.
Екатерина закрыла дверь машины и посмотрела на часы — половина второго. Она решила заскочить домой — нужно было забрать документы для бухгалтерии и поехать в офис.
Они с Олегом уже два года пытались завести ребёнка. Не получалось. Месяц назад прошли полное обследование — результаты оказались неожиданными и тяжёлыми. У Олега серьёзные проблемы со здоровьем, естественное зачатие было практически невозможно. Врач предложил ЭКО с донорским материалом. Сказал, что шансы есть, но нужно начинать скорее.
Они решили никому не говорить. Особенно матери Олега.
Нина Степановна последние два года при каждой встрече заводила разговор о внуках. «Когда уже? Вам скоро тридцать пять, потом будет сложнее». «У Машиной дочки уже двое детей, а вы всё тянете». «Катя, ты карьеристка, я понимаю, но часики-то тикают».
Екатерина молча терпела. Олег отмалчивался или переводил разговор. Рассказать правду означало выслушивать причитания, советы про травяные сборы, контакты «знакомых целителей» и, самое страшное, жалость. Олег не хотел, чтобы мать знала о его диагнозе. Екатерина его понимала.
Она поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь квартиры — и замерла на пороге.
В прихожей стояла сумка свекрови. Узнаваемая чёрная сумка с цветочным принтом.
Екатерина почувствовала, как внутри всё сжалось. Она тихо прошла в гостиную. На журнальном столике лежали документы из клиники — те самые, которые она утром забыла убрать. Результаты анализов Олега, заключение врача с диагнозами, распечатка предварительного протокола ЭКО. Всё с печатями, подробностями, медицинскими терминами.
Документы были сдвинуты в сторону, как будто кто-то их перекладывал.
— Нина Степановна? — позвала Екатерина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Из кухни вышла свекровь. Лицо было бледным, губы поджаты. В руках — пирог на блюде, накрытый салфеткой.
— Катя, — голос был странно тихим. — Я принесла вам пирог. С капустой. Дверь открыла своим ключом, думала, никого нет.
Екатерина медленно прошла к столику, посмотрела на документы. Свекровь проследила за её взглядом и отвела глаза.
— Это что такое? — спросила Нина Степановна, хотя по лицу было видно, что она уже знает ответ.
— Нина Степановна, это наши личные документы, — Екатерина взяла бумаги со стола, сложила их.
— Я видела, — голос свекрови дрогнул. — Там написано про Олега. Про его… про диагноз.
— Вы читали.
— Они же лежали на виду! — Нина Степановна поставила пирог на стол, руки у неё тряслись. — Я вошла, увидела бумаги, подумала — может, счета какие-то, что-то важное. Взяла посмотреть — а там… — она замолчала. — Там написано, что у моего сына бесплодие. Что вам нужно ЭКО. И вы мне ничего не сказали.
Екатерина села на диван, положила документы рядом с собой:
— Потому что это не ваше дело.
— Как это «не моё дело»?! — голос свекрови повысился. — Это мой сын! У него проблемы со здоровьем, а вы молчите!
— Мы не хотели, чтобы кто-то знал. Особенно вы.
— Почему «особенно я»?! Я что, чужая?!
— Потому что, — Екатерина говорила медленно, подбирая слова, — вы два года спрашиваете про детей. Намекаете, что я виновата. Говорите, что я тяну, что я карьеристка, что я не хочу рожать. А теперь знаете правду. И что дальше?
Нина Степановна опустилась на край дивана, как будто ноги не держали:
— Я думала, это ты не хочешь детей. Олег всегда мечтал о большой семье. Я была уверена, что проблема в тебе. А оказывается…
— Вот именно, — Екатерина посмотрела на свекровь. — Вы были уверены, что виновата я. Не спросили, не уточнили. Просто решили. И каждый раз давили на меня своими вопросами.
— Но я же не знала! — в глазах свекрови блеснули слёзы. — Если бы я знала, я бы никогда…
— Именно поэтому мы и не говорили. Мы не хотели, чтобы вы знали. Не хотели жалости. Не хотели советов. Не хотели, чтобы наша боль стала темой для обсуждения.
Нина Степановна молчала, глядя в пол. Потом подняла голову:
— А Олег знает, что ты так держишь меня в стороне?
— Олег сам попросил никому не говорить, — Екатерина вздохнула. — Ему тяжело это принять. Он не хочет обсуждать это ни с кем. Даже со мной он об этом почти не говорит.
— Мой мальчик… — свекровь прикрыла лицо ладонями. — Ему, наверное, так тяжело. И он один со всем этим.
— Он не один. Он со мной. Мы вместе проходим через это.
— И что теперь? Вы будете делать это… ЭКО?
— Да. В следующем месяце начнём протокол.
— А если не получится?
— Попробуем ещё раз. И ещё, если нужно. А если совсем не получится — подумаем о других вариантах. Но это наше решение. Только наше.
Нина Степановна встала, взяла сумку. Пирог остался на столе.
— Я не хотела узнавать вот так. Честное слово. Я просто хотела пирог принести, порадовать вас. Увидела бумаги, подумала — может, что-то срочное лежит.
— Нина Степановна, — Екатерина тоже поднялась. — Именно поэтому я столько раз просила вас звонить перед визитом. У людей есть вещи, которые не предназначены для чужих глаз.
— Я не чужая! Я мать его!
— Но это не ваша квартира. И не ваша тайна. Это наша жизнь, наша боль.
Свекровь ушла, не попрощавшись. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Екатерина села обратно на диван и закрыла лицо руками. Всё, что они так тщательно скрывали, рухнуло за одну секунду.
Вечером Олегу позвонила мать. Екатерина слышала, как он говорил в трубку:
— Мам, пожалуйста, успокойся… Нет, я не хотел тебя обидеть… Мам, не плачь…
Когда он положил трубку, лицо было серым.
— Как она узнала? — спросил он тихо.
— Пришла без предупреждения. Документы лежали на столе. Я утром забыла убрать после того, как мы вернулись из клиники.
— Господи… — Олег опустился на стул. — Теперь она будет названивать каждый день. Советовать. Тащить к каким-нибудь бабкам. Искать целителей.
— Я знаю.
— Она уже спросила, не хочу ли я попробовать травяные сборы. Сказала, что у её знакомой был похожий случай, и они вылечились травами.
— Олег, — Екатерина села рядом. — Нужно забрать у неё ключи.
— Что?
— Ключи от нашей квартиры. Я больше не могу жить с ощущением, что кто-то может войти в любой момент.
— Оль, это моя мать…
— И это наш дом. Наше личное пространство. Сегодня она узнала то, что не должна была знать. А завтра? Что ещё она может увидеть или услышать?
Олег молчал. Екатерина видела, как он борется внутри — между матерью и женой, между чувством вины и пониманием, что жена права.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Я поговорю с ней.
Разговор этот длился неделю. Нина Степановна плакала, обижалась, говорила, что её выгоняют из жизни сына. Олег объяснял, уговаривал, просил понять. В итоге она вернула ключи, но сказала:
— Значит, я теперь чужая. Узнала правду о сыне — и меня за это наказали.
С тех пор отношения стали холодными. Нина Степановна приходила только по приглашению, но каждый визит сопровождался тяжёлыми вздохами и фразами вроде: «Раньше у меня были ключи, я могла помочь. А теперь вы меня как постороннюю держите».
Екатерина молча терпела. Она понимала: даже если бы документы не лежали на столе в тот день, рано или поздно что-то подобное случилось бы. Потому что границ не было. Потому что свекровь считала, что имеет право входить в их жизнь, когда захочет.
Тайна раскрылась случайно. Но причина была глубже — в отсутствии уважения к чужому пространству, к праву людей решать самим, что о себе рассказывать, а что скрыть.