«Ну как, ноги не мёрзнут?». Папа ему: «Демьян, ты… ты вообще нормальный?»
Лила сидела на старом кухонном диванчике, поджав ноги под себя, и смотрела, как мама медленно перебирает старые фотографии. Пахло пылью, ванилью и почему-то всегдашним маминым шипром.Папа варил кофе в турке, хотя уже третий год пил только растворимый — но в такие вечера, когда рассказывали ту самую историю, он обязательно доставал медную джезву.
— Ну и как вы вообще решились его позвать? — спросила Лила, крутя в пальцах уголок снимка, где мама в фате похожа на испуганного лебедя, а папа выглядит так, будто только что выиграл в лотерею и боится, что сейчас объявят пересдачу.
Мама вздохнула, но уголки губ дрогнули в улыбке.
— А что нам оставалось? Демьян был для твоего отца… ну как брат. Они с детства дружили. Жили на одной улице. Играли в стрелялки. Вместе в школе учились, вместе потом в армию ушли. А потом жизнь развела. Твой папа — в институт, потом на завод, тяжело работал, жизни не видел… А Демьян — в кооперативы, в Польшу челноком, потом уже серьёзный бизнес. Когда мы услышали, что он после стал владелцем трёх магазинов и двух автосалонов, да ещё и в депутаты собирается — подумали: ну всё, не тот уже человек. Забыл нас.
Папа поставил три чашки на стол, разлил кофе так аккуратно, будто это был ритуал.
— Я сам его позвал. Позвонил. Дрожал, как школьник. А он говорит: — Вить, ты серьёзно? Я думал, ты меня уже вычеркнул из памяти своей. И приехал.
Лила отложила фотографию.
— И подарил носки.
— Носки, — подтвердила мама и засмеялась тихо, почти беззвучно. — Целую коробку. Огромную. Такую, в каких обычно телевизоры возят.
Они тогда не были богатыми, поэтому праздновали свадьбу дома. Было очень душевно. Столы составили буквой П, скатерти — белые с вышитыми цветами по краю, которые ещё бабушка когда-то вышивала.
Мясо жарили на заднем дворе на мангале, салатов наделали, тётя Рая из соседнего дома принесла свой фирменный торт Прага размером и весом с автомобильное колесо. Гости пели разные песни, потом кто-то включил магнитофон и пошли танцы. Всё как у людей.
Демьян пришёл один. Без жены, без спутницы. В тёмно-синем костюме, который сидел на нём так, будто его шили прямо на теле. Волосы блестят, зачёсаны назад, лёгкая седина на висках — а ведь ему тогда было всего тридцать четыре.
Он обнял папу так крепко, что тот на секунду растерялся. Потом маму поцеловал в щёку и сказал: — Таня, ты всё такая же красивая, а Витька всё такой же дурак счастливый.
Сел за стол, почти в самом углу. Пил мало. Улыбался. Когда поднимали тосты — поднимал бокал, но не говорил. Просто смотрел. Лила потом спрашивала: — А он что, стеснялся?Мама качала головой: — Нет. Он ждал.
Подарки начали дарить ближе к концу. Конверты в основном. Кто-то две тысячи, кто-то пять, только двое или трое человек — десять тысяч, тётя подарила 3500 и банку малинового варенья, чтоб горло не болело.
Демьян дождался, пока все подарки будут вручены. Потом куда-то вышел, вернулся, подошёл к папе и поставил перед ним большую картонную коробку, перевязанную широкой атласной лентой бордового цвета.
— Это вам с Таней, — сказал он тихо. — На долгую и тёплую жизнь.
Все улыбнулись. Каждому было интересно, что же там. Демьян после того как вручил подарок, улыбнулся своей спокойной, чуть лукавой улыбкой и вернулся на место.
Когда гости разъехались, когда убрали столы, когда мама с тётей Любой домыли посуду, а папа вынес мусор — они остались вдвоём в комнате, где ещё пахло праздником и чужими духами. На полу стояла гора конвертов и та самая большая коробка.
Мама первая сказала:
— Давай посмотрим, что он там такого ценного привёз.
Открыли. Сверху лежала пара чёрных мужских носков, аккуратно сложенных. Под ними — синие. Потом серые в ромбик, белые в полоску, бордовые, зелёные, даже одни с маленькими жёлтыми утятами. И так слой за слоем. Папа сначала хмыкнул, потом засмеялся в голос.
— Ну Демьян… ну юморист…
Мама всплеснула руками:
— Это что, серьёзно? Такой человек — и носки? Мы же ему ничего не говорили, что нам носки нужны!
Папа пожал плечами, вытащил одну пару (тёмно-синие, плотные, явно дорогие) и надел прямо поверх тех, в которых был весь вечер.
— А мне нравится. Мягкие.
И случайно в них так и уснул. Мама ещё ворчала минут десять, потом тоже легла. Утром проснулась от того, что папа сидел на краю кровати и яростно чесал щиколотку.
— Вить, ты чего?
— Чешется. Снимаю их сейчас.
Снял. Вывернул наизнанку посмотреть, от чего так чешется нога. И замер.
На внутренней стороне, там, где обычно просто шов, был маленький, почти незаметный кармашек. Аккуратно подшитый вручную, нитками в цвет ткани. Папа потянул — и вытянул сложенную пополам хрустящую стодолларовую купюру.
Мама сначала не поверила. Подумала — шутка. Потом взяла ножницы для ногтей и, не говоря ни слова, взяла следующие носки. Разрезала шов. Ещё сто. Потом ещё.
Папа принёс коробку на кухню. Они сели за стол и начали методично, как на конвейере, вспарывать каждый носок.
В каждом была сотня. В каждом.
Когда закончили — на столе лежало пятьдесят купюр. Пять тысяч долларов.
На то время это были просто сумасшедшие деньги. На них можно было купить кооперативную квартиру в новостройке. Или машину. Или прожить несколько лет, не считая каждую копейку. А у них после свадьбы как раз родилась Лила через полгода, и первые месяцы были очень тяжёлыми.
Мама плакала, когда считала в третий раз. Папа сидел молча и гладил стопку купюр, будто боялся, что они растают.
— Почему он так? — спросила мама сквозь слёзы. — Мог же просто конверт дать.
Папа долго молчал. Потом сказал:
— Потому что он знал, что мы от такого толстого конверта откажемся. Пересчитаем деньги при всех, ему захотим отдать обратно. А от носков… от носков не откажешься. Скажем — дурак, но посмеёмся и оставим. А он хотел, чтобы мы их точно открыли. И чтобы запомнили. Запомнили на всю жизнь. И чтобы посмеялись.
Лила слушала эту историю уже где-то в третий, но каждый раз в одном и том же месте у неё щипало в носу.
— А вы ему потом хоть позвонили? Сказали спасибо?
Мама улыбнулась.
— Позвонили. На следующий день. Он трубку взял и говорит: — Ну как, ноги не мёрзнут?» Папа ему: — Демьян, ты… ты вообще нормальный?» А тот смеётся: — Вить, я же обещал, что когда-нибудь сделаю тебе самый тёплый подарок в жизни.
Они потом ещё несколько лет общались. Потом Демьян уехал в Канаду. Потом пропал. Последний раз открытку прислал на Рождество — фотография заснеженного дома, два его лабрадора и надпись: — Носки ещё не износились? Нужны новые?
Папа хранил ту открытку всю жизнь.
Лила встала, подошла к шкафу в коридоре. Там, на самой верхней полке, лежала старая картонная коробка — уже не та, свадебная, а другая, поменьше. Она принесла её на кухню.
Открыла.
Сверху лежала одна пара носков. Тёмно-синих. Та самая, которую папа надел в первую ночь. С маленьким, уже распоротым кармашком.
Лила взяла их в руки. Они всё ещё пахли чем-то очень далёким — старым текстилем, мамиными духами и папиным одеколоном.
— Я их никогда не выкину, — сказала она тихо.
Мама посмотрела на неё и кивнула.
— И не надо. Пусть лежат. Вдруг когда-нибудь твоему человеку тоже понадобится самый тёплый подарок в жизни, — улыбнулась она.
За окном шёл снег. Самый первый в этом году. Лила прижала носки к щеке и улыбнулась. Ей показалось, что где-то очень далеко, за океаном, старый друг её отца тоже сейчас улыбается — немножко хитро, точно так же, как тогда, за свадебным столом.