Мам, ты же Юльке ничего не скажешь?
— Арина Григорьевна, зря вы его выгораживаете! Он давно мог выйти на работу. Просто…
Я смотрела на невестку Юльку вопросительным взглядом. Сидела она на краешке моего дивана, сжавшись в комок, и казалось, вот-вот расплачется от обиды. Но я-то ее знаю, она не из плаксивых, просто умеет вид делать. Сколько раз уже приходила ко мне, чтобы пожаловаться на моего Антошу. И каждый раз я, как скала, стояла на защите сына.
— Просто что? — мой голос был спокойным, но внутри уже начинало закипать. Юлька всегда умела найти нужные слова, чтобы вывести меня из себя.
— Просто он привык, что я семью тяну, а он прохлаждается, — выдала она, и вот это была уже последняя капля, переполнившая чашу моего терпения.
Прохлаждается! У меня аж дыхание сперло от возмущения. Да как у нее язык повернулся такое сказать? Почти год назад, этой самой Юлькиной волей, Антоша полез наводить порядок в их бытовке. Сама же попросила его, мол, «Милый, там такой хлам, не могу уже на него смотреть!». Он и полез, мой Антошенька, человек, прямо скажем, не очень приспособленный к ручному труду, особенно к таким работам, где нужна сноровка и аккуратность. Неудачно установил стремянку, а бытовка у них крохотная, развернуться негде, и так с нее грохнулся, что сломал ногу.
А ведь самое обидное, что ровно за месяц до этого он уволился с работы — хотел найти что-то более доходное, лучшее для семьи. Планировал, выбирал, даже на пару собеседований сходил. А тут такая незадача. В результате: ни больничного тебе, ни страховки. Ничего.
Потом нога как-то долго срасталась, то ли гипс не так наложили, то ли сам он неаккуратно себя вел. Да и реабилитация, как по мне, затянулась. И вот уже скоро год, как невестка одна тянет семью из трех человек: себя, мужа и восьмилетнего сынишки Матвея, моего внука.
— Послушай, Юль, я понимаю, что тебе тяжело тянуть лямку в одиночку, — пыталась я объяснить ей, хоть и с трудом сдерживая раздражение. — Но ведь он не по своей вине в тунеядцы подался. Он бы и рад на работу выйти, да как же он сейчас с этой ногой будет? Ты об этом подумала?
Юлька фыркнула, как будто я сказала какую-то глупость.
— Да всё нормально у него с ногами, я вас уверяю. Если ему надо, то он как козлик скачет!
— Ой, не наговаривай на мужа! — я аж рукой махнула. — Тем более, ногу-то он сломал по твоей вине. Сама же его туда отправила, в эту бытовку. Забыла?
Юля выпучила глаза, а потом ехидно улыбнулась.
— По моей? И что мне теперь, ни о чём мужа родного не просить? Чтобы он сидел как бревно и не шевелился, пока я тут одна надрываюсь? И к кому, простите, за помощью теперь идти? К соседу?
— Ну почему сразу к соседу? Просто, надо как-то деликатнее его просить…
— Поделикатнее – это на коленях просить? А может, мне ему еще и пяточки целовать, чтобы он соизволил пальцем пошевелить?
— Ой, да ну тебя, Юлька! Всё перевернешь, переврешь! Поняла я твою позицию. Видимо, пора мне вмешаться. Будь по-твоему. Поговорю с сыном, попробую на него повлиять.
— Вы уж повлияйте! — сказала невестка и ушла, хлопнув дверью так, что я аж вздрогнула.
Я постояла посреди комнаты, тяжело вздохнув. Ну вот, опять скандал на ровном месте. И ведь знает же, на какие струны давить. Но что делать, невестка есть невестка. Вижу, что не даст покоя, пока я не поговорю с Антошей. Завтра же схожу к сыну, узнаю, что у них там происходит.
На следующий день я выждала момент. Юля работала, а Матвейка, внучок мой, был в школе. Идеальное время. Нажарила пирожков, Антошиных любимых, с морковкой — он такие обожает. Сложила их в миску, укрыла полотенчиком, чтобы не остыли, и пошла к ним домой.
Подхожу к крыльцу их небольшого домика, а сердце почему-то ёкает. Какое-то нехорошее предчувствие. Гляжу, а на пороге, аккуратненько так стоят туфельки. Женские, изящные такие, лаковые, с небольшим каблучком. И миниатюрные до невозможности. Точно не Юлькины, у моей невестки нога, как говорится, не Золушкина — сорок первый размер, да ещё и широкая стопа.
У меня подозрение сразу, как молния, пронзило. А не завёл ли себе Антошка любовницу, пока дома без дела сидит, пока жена с утра до ночи на работе, а сынок в школе? Мужчина, он ведь, как сорняк, если не занят делом, то начинает буйно расти там, где не надо.
Я не стала сразу заходить. Дай, думаю, вокруг дома покружу, послушаю. Может, ошибаюсь? Поставила пирожки на перила крыльца, а сама подошла к окошку спальни. Оно приоткрытым оказалось. Оттуда голоса слышу: первый – Антошкин, а второй – тонкий такой, писклявый, женский. И смешок. Такой, знаете, противный, как у мартовской кошки.
Точно! Моё сердце сжалось от боли и обиды. Бабу к себе привёл. Ну, Антоша, ну сын! Не ожидала я от тебя такого подвоха.
Сначала, конечно, хотела сразу же ворваться, разогнать эту парочку, чтобы они по своим норкам разбежались, как тараканы. Но потом остудила свой пыл. А что, если послушать, о чём говорят эти «голубки»? Может, узнаю что-то интересное. Одно дело — подозрения, другое — факты, так ведь? Устроилась под окном поудобнее — там даже скамеечка старенькая стояла. Присела, значит, и притаилась. Слушаю.
— Ну что там, твоя? — сказала эта, с писклявым голосом. — На работу не выгоняет?
— Да нет, — отвечал ей Антоша, а голос у него был такой ленивый, довольный, что меня аж передернуло. — Пока получается отбиваться. Она же думает, что у меня нога до сих пор бо-бо.
В ответ раздался мерзкий смешок.
— Ну ты и артист, Антошка! Тебе бы в театре играть!
В голове моей стучало: «Ну я тебе покажу, артист! Дай только до тебя добраться!». И так мне стало горько и обидно. Мой сын! Моя кровь! Вот так вот обманывает жену, и меня, получается, тоже. А я его защищала, верила ему.
— Вот я мамке и говорю, почему не отправила меня в театральное! — важно произнес Антоша.
— Да, неплохо ты устроился. — продолжала девица. — И что, даже не бывает такого… ну… типа стыдно?
— Мне? Стыдно? — Антон противно захохотал громким, фальшивым смехом. — Вот это точно не про меня!
— Ну-ну, — протянула та, и мне показалось, в ее голосе сквозило легкое презрение. Даже она, похоже, понимала, что Антоша не совсем прав.
— Ладно тебе. Иди лучше ко мне! — Он похлопал по кровати ладонью.
Вот оно, думаю, и мое время пришло. Пора действовать.
Я вскочила со скамейки, обошла дом, и тихонько толкнула дверь. Влетела к ним в спальню так внезапно, что они не успели не то что одеться. Они даже не встали с кровати. Я захожу, они, лежа под тонкой простыней, смотрят на меня испуганными глазками, как два зайца, пойманные в ловушку. Попались, птенчики!
— Мама! Ты что здесь делаешь?! — завизжал Антоша, пытаясь прикрыть себя и свою подружку.
Подружка тут же откинула простыню, на секунду обнажив своё худое, но вполне симпатичное тельце, и принялась спешно одеваться. Я оглядела ее, пока она собиралась. Молоденькая, лет двадцать пять, не больше. Худенькая такая, как тростиночка, черноглазая, с яркими накрашенными губами.
— Это я бы вас хотела спросить, что вы тут делаете, — помотала я головой. — Да сама всё увидела. Да, Антоша, не такого я хотела знакомства с новой невесткой.
Девица, уже почти одевшаяся, фыркнула, как кошка.
— С невесткой? Вы о чём? — в голосе её была откровенная насмешка.
— Да понятно о чём, — парировала я, не спуская с нее глаз. — Окрутила моего сыночку, пока он больной дома сидит, развести его с Юлькой хочешь, а сама под венец.
Дамочка усмехнулась.
— И в мыслях не было! — сказала она, задрав кверху свой аккуратный носик. — Нафиг он мне сдался, ваш Антоша!
Я оторопела. Такого поворота я уж точно не ожидала.
— Так зачем ты к нему ходишь тогда? Не поняла. — Мой голос стал каким-то растерянным.
— А к кому здесь в деревне ещё ходить? — она пожала плечами, поправляя волосы. — Тут либо алкаши, либо работяги, которые с утра до ночи на поле. А этот вот подвернулся… нормальный. Не пьёт, вроде, да и поговорить можно. Но… — она оглядела моего сына, беспомощно лежащего в кровати, — но, чтобы жить с ним… Нет уж, помилуйте!
К этому времени она уже совсем оделась, бросила на нас с Антошей равнодушный взгляд, схватила свою маленькую сумочку, и ушла, оставив в воздухе приторный аромат своих духов.
Я тяжело вздохнула. Вся злость и возмущение вдруг куда-то ушли, оставив после себя лишь горечь и разочарование.
— Эх, Антоша, — произнесла я, обращаясь к сыну, который сидел, обречённо смотря в окно. — Даже любовницы от тебя бегут! Никому ты, кроме Юльки своей, не нужен.
Сказанные девицей слова, похоже, задели его за живое. Он вдруг повернулся ко мне.
— Мам, ты же Юльке ничего не скажешь? — умоляюще произнёс он, глядя на меня кошачьим взглядом. Таким, каким он смотрел на меня в детстве, когда нашкодил и ждал прощения.
Я посмотрела на него со всей строгостью.
— Давай так договоримся, сынок. Даю тебе три дня. Три дня, Антоша, чтобы найти работу. Нормальную, не сторожем каким-нибудь. Ты ещё не дед, чтобы сторожем идти. Если находишь хорошую работу – я забываю про эту твою девку и про то, что ты притворялся больным.
— А если… нет? — испуганно спросил он.
— А если нет, то ты знаешь, какая у Юльки рука тяжёлая. Баба в деревне выросла, руки натруженные.
— Так она же развод потребует!
— Вот и шевелись, сыночек. Три дня у тебя на поиски!
Я развернулась и ушла. Пусть думает, пусть шевелит мозгами. Не хочет по-хорошему, будет по-плохому. Порой только так и достучишься до взрослых детей.
Уже через день сынок позвонил, голос у него был радостный, как будто и не было вчерашнего скандала. Обрадовал, что нашёл работу у молодого фермера. Тот как раз расширялся, нужны были люди. Сначала, правда, на подсобных работах, но с перспективой роста. Антоша напомнил мне про наш уговор. А я, если честно, и не собиралась Юльке ничего рассказывать. Я что, совсем дура, что ли, семью родного сыночка рушить? Но Антоше лучше об этом не знать. Так послушнее будет.