«Ты всех раздражаешь»: муж ушёл из-за придирок, а дочери запретили им звонить
Я десять лет живу одна, света белого не вижу, а ты мне угрожаешь?
— Ты же покоя не даешь, ты постоянно ищешь, к чему придраться.
Я потому и ушел. Ты меня извела своими проверками — где был, почему на пять минут опоздал, почему хлеб не тот купил.
— Я хотела порядка!
— Вот теперь у тебя идеальный порядок, тишина. Никто не опаздывает, хлеб всегда тот, что надо.
Нравится?
***
— Мама, я тебя очень прошу, просто замолчи. Ты опять начинаешь!
Мы созваниваемся раз в неделю на пять минут, и ты умудряешься за это время вылить на меня столько проблем, что я потом два дня в себя прихожу!
Алла Геннадьевна тут же обиделась.
— Марин, я просто спросила, почему мой внук на фотографии в такой тонкой куртке. На улице октябрь, у него же почки слабые, ты забыла?
Я же как лучше хочу, я же беспокоюсь!
— Вот! — рявкнула дочь. — Вот именно это! Твое беспокойство — это всегда обвинение в том, что я плохая мать.
Косте десять лет, он сам знает, как ему одеваться!
И муж мой, кстати, просил передать: если ты еще раз начнешь учить его, как распределять семейный бюджет, он заблокирует твой номер и на моем телефоне тоже.
— Значит, муж важнее матери? — дрожащим голосом произнесла Алла Геннадьевна. — Я десять лет живу одна, света белого не вижу, а ты мне угрожаешь?
— Мам, все, мне некогда. У меня картошка подгорела из-за тебя. Не звони сегодня больше!
В трубке раздались короткие гудки.
***
В воскресенье утром Алла Геннадьевна проснулась вроде бы в хорошем настроении.
Умылась, переоделась, собралась завтракать, но в животе снова возникло это странное ощущение. Будто бы там, внутри, поселилось второе сердце, которое билось невпопад с основным.
— Опять… — выдохнула она, прижимая ладонь животу. — Господи, ну что же это такое?
Алла Геннадьевна тут же забыла про завтрак и открыла ноутбук.
«Пульсация в животе у женщин после 50 лет, причины», — быстро набрала она в поисковике.
На экране вылезла сотня ссылок. «Аневризма аорты», «Опухоли брюшной полости», «Психосоматические расстройства».
Она открыла первую ссылку, начала читать симптомы, и через пять минут была абсолютно уверена, что ей осталось жить несколько дней.
— Надо завтра же в поликлинику идти, — твердила она себе. — Они обязаны меня обследовать. Не может же это быть просто так.
На следующее утро, ровно в девять утра, она уже стояла у регистратуры.
— Женщина, я вам русским языком говорю, что записи к гастроэнтерологу на сегодня нет! — крикнула регистраторша, не поднимая головы от бумаг.
— Но мне очень нужно! У меня пульсация, понимаете? Это может быть аневризма! — Алла Геннадьевна подалась вперед.
— У всех аневризма, — буркнула женщина. — Идите к терапевту в порядке живой очереди. Шестой кабинет.
У шестого кабинета сидело восемь человек. Алла Геннадьевна заняла очередь за грузным мужчиной, который тяжело дышал.
Время тянулось невыносимо медленно. Она прислушивалась к своему телу. Живот вроде молчал, но сердце колотилось где-то в горле.
Через полтора часа она наконец вошла в кабинет. Молодой врач, явно уставший от бесконечного потока пациентов, даже не посмотрел на нее.
— Жалобы?
— Доктор, у меня пульсация в животе. Вечером становится невыносимо. Я читала, что это может быть связано с сосудами… или опухоль.
И сердце выпрыгивает. Мне страшно.
Врач наконец поднял глаза.
— Сколько вам лет? Пятьдесят восемь? Климакс когда закончился?
— Пять лет назад. Но при чем тут это? У меня живот пульсирует!
— Ложитесь на кушетку, — вздохнул он.
Алла Геннадьевна легла, доктор пощупал живот, нажал пару раз в районе пупка.
— Болит?
— Нет, не болит. Но пульсирует же! Вы чувствуете?
Врач выпрямился и пошел к столу.
— Ничего я не чувствую. Брюшная стенка у вас тонкая, аорта прощупывается — это нормально для вашего телосложения.
Сдайте анализы на гормоны щитовидной железы. Скорее всего, это сбой в эндокринной системе. И попейте успокоительное. …, например.
— И все? — Алла Геннадьевна села на кушетке. — А УЗИ? А КТ? Вы же даже не проверили ничего! Вы знаете, что пишут в интернете?
— Вот и лечитесь в интернете, — отрезал врач. — У меня за дверью еще двадцать человек, у которых реально что-то болит.
Следующий!
Она вышла из поликлиники, едва не плача. Ощущение ненужности стало почти физическим.
Даже врачи, эти люди в белых халатах, которые должны спасать, смотрели на нее как на досадную помеху.
***
Вечером того же дня в дверь позвонили, и Алла Геннадьевна вздрогнула — она никого не ждала.
На пороге стоял Виктор, ее бывший муж. Он жил в соседнем доме, и за последние пять лет они виделись от силы раза три.
— Привет, — сухо сказал он, протягивая ей коробку конфет. — Увидел свет в окне, решил зайти. Сегодня же праздник какой-то…
— Здравствуй, Витя. Проходи, раз пришел.
Они сели на кухне.
— Как девчонки? — спросил он.
— Не знаю. Сказали не звонить. Я их раздражаю.
Виктор усмехнулся.
— Ты всех раздражаешь, Алла. У тебя талант. Ты даже когда «с добрым утром» говоришь, кажется, что ты приказ отдаешь или приговор зачитываешь.
— И ты туда же? — взвилась Алла. — Я для них жизнь положила!
В девяностые годы с двух работ не вылезала, чтобы они в приличных куртках ходили!
А теперь я плохая?
— А ты не думала, что им не твои жертвы нужны были, а просто нормальное отношение? — Виктор посмотрел на нее в упор. — Ты же покоя не даешь, ты постоянно ищешь, к чему придраться.
Я потому и ушел. Ты меня извела своими проверками — где был, почему на пять минут опоздал, почему хлеб не тот купил.
— Я хотела порядка!
— Вот теперь у тебя идеальный порядок, тишина. Никто не опаздывает, хлеб всегда тот, что надо.
Нравится?
Алла Геннадьевна затряслась.
— Мне страшно, Вить, у меня сердце болит. И в животе что-то бьется. Врачи говорят — нервы, а я чувствую, что погибаю…
Виктор вздохнул.
— Алл, ты просто не знаешь, зачем живешь. Работу бросила, детей разогнала, меня съела…
Тебе заняться нечем, вот ты и выдумываешь себе болячки.
— Витя, это жестоко…, — прошептала она.
— Я правду говорю, Алл. Ладно, пойду я. Если совсем прижмет — звони.
Но только не надо мне рассказывать, как я неправильно живу, договорились?
Когда за ним закрылась дверь, Алла Геннадьевна долго стояла в прихожей. Слова мужа больно задели ее, но где-то в глубине души она понимала: он прав.
***
Утром Алла Геннадьевна опять проснулась разбитой. Телефон молчал — ни дочки, ни внуки ей не звонили.
Она оделась и вышла на улицу, ноги сами понесли ее к парку. Было прохладно, под ногами шуршали опавшие листья, женщина шла и думала о своем.
На скамейке сидела пожилая пара, они о чем-то тихо разговаривали, и мужчина придерживал женщину за локоть.
Алла Геннадьевна прошла мимо, стараясь не смотреть на них. Сидят у всех на виду, раздражают только. А ей ведь и посидеть так не с кем…
Внезапно ее окликнули.
— Алла? Ты ли это?
Она обернулась — перед ней стояла бывшая коллега, Валентина Петровна, с которой они не виделись с самого выхода на пенсию.
Валентина, кстати, ее ровесница, выглядела на удивление бодрой.
— Ой, Валя, здравствуй. Да, это я. Гуляю вот…
— А что такая грустная? Приболела?
— Да так, — замялась Алла. — Сердце что-то барахлит, обследуюсь вот. Врачи ничего не находят, говорят — нервы.
Валентина рассмеялась, и этот смех внезапно показался Алле оскорбительным.
— Нервы — это наша главная болезнь, дорогая! Я тоже год назад по стенкам лезла. Все казалось, что рак у меня.
А потом пошла в волонтерский центр при храме. Там, знаешь, детки отказные, или старики совсем немощные.
Посмотрела я на них, и так мне стыдно стало за свои выдуманные хвори!
Теперь три раза в неделю туда хожу. И знаешь, пульс как у космонавта стал!
Алла Геннадьевна слушала ее и чувствовала раздражение.
— У меня все-таки другое, Валя. У меня физические симптомы. Пульсация…
— Да у всех она, пульсация! Это жизнь в тебе пульсирует, а ты ее боишься.
Ладно, мне бежать надо. Ты заходи, если что.
Мы там носки вяжем для детского дома, твои умелые руки ох как пригодились бы!
Валентина ушла, а Алла Геннадьевна осталась стоять посреди аллеи. В детский дом, значит…
Она представила себя среди чужих людей. Как она будет с ними общаться? Она ведь не умеет просто так. Она начнет учить их жизни, начнет делать замечания…
— Я не смогу, — прошептала она. — Я слишком злая…
Она вернулась домой и снова включила телевизор. Там шел какой-то сериал о большой и счастливой семье.
Она смотрела на экран, и слезы сами покатились по щекам. Это была жизнь, которой у нее никогда не будет.
И самое страшное, что винить в этом было некого, кроме самой себя.
***
Вечером она решилась. Достала из шкафа старый фотоальбом.
Вот Марина в первый класс идет, вот Света на море плещется, смеется, волосы растрепаны.
Вот они все вместе с мужем, еще молодые, еще не знающие, как все обернется.
Она взяла телефон и набрала номер Светланы.
— Алло, Света? Это мама.
— Мам, я же просила! Я сейчас на работе, у меня совещание через пять минут…
— Я только на секунду, доченька. Я просто хотела сказать… Я записалась к психологу.
И еще я хочу отправить вам посылку. Я довязала тот зеленый свитер для Катеньки.
Можно я его пришлю?
На том конце провода воцарилась тишина, Алла Геннадьевна затаила дыхание.
— Психолог — это хорошо, мам, — голос Светланы немного смягчился. — Правда.
А свитер… Присылай. Катя как раз просила что-то теплое.
Но, мам, пожалуйста, не надо в посылку класть тетрадку с инструкциями, как его стирать и сколько раз в день его носить, ладно?
— Хорошо, Светочка, никаких инструкций не будет. Обещаю!
Алла Геннадьевна положила трубку, подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение.
— Ну что, Алла Геннадьевна, — тихо сказала она. — Будем учиться жить заново?
Коробку Алла Геннадьевна выпросила в магазине.
Сразу по приходу домой она начала аккуратно упаковывать зеленый свитер, положила туда еще пачку любимых конфет Кати и маленькую открытку.
На открытке она написала всего три слова: «Очень люблю вас».
***
Алла Геннадьевна начала посещать группу психологической поддержки для пожилых людей и постепенно учится выстраивать общение с дочерями без критики и давления.
Хотя полное доверие к миру дается ей с трудом, она нашла утешение в волонтерстве — Валентина ее все-таки смогла уговорить.
С детками ей сразу удалось найти общий язык, и Алла Геннадьевна с удивлением отметила — ей совсем не хочется учить малышей жизни. Да и взрослых, вроде бы, тоже.