Не могу там находиться. Понимаешь?
Он позвонил в два ночи. Через восемь месяцев после того, как забрал из прихожей чемодан и свою дурацкую кофемолку.
Я даже не сразу поняла, кто это. Номер-то удалила. Голос незнакомый, сиплый, будто простуженный. И короткая фраза:
— Лен, ты не спишь?
Я спала. Спала прекрасно, между прочим. Впервые за долгое время.
(Ладно, вру. Не прекрасно. Но уже без снотворного.)
Но давайте по порядку.
Его чемоданы исчезли из квартиры несколько месяцев назад. Не то чтобы внезапно — я полгода чувствовала, что что-то сдвинулось. Он стал… аккуратнее. Раньше мог прийти с работы, скинуть куртку на стул и завалиться на диван прямо в одежде. А тут — душ, парфюм, рубашки гладит сам. Я думала — может, повысили. Может, наконец взялся за себя.
Ага. Взялся.
О ней я знала только то, что она — воплощенный успех: своя квартира, машина и какой-то модный бизнес, в котором я ничего не смыслю. Кристина была из тех женщин, которые всегда выглядят на миллион, даже если просто вышли за хлебом. Серёжа рассказывал про неё общим знакомым так, будто выиграл в лотерею. «Она, знаешь, вообще другой уровень. Другой мир.»
А я, значит, старый мир. С тефлоновой сковородкой и мятой простынёй.
Ладно.
Первые три месяца я жила как в тумане. Не потому что любила — нет, к тому моменту любовь уже подсохла, как забытая тарелка с кашей на столе. Просто обидно было до одури. Двенадцать лет. Двенадцать лет я стирала его футболки, записывала к зубному, напоминала про витамины, выбирала подарок его матери на восьмое марта. И вот — «ты хорошая, Лен, но мне нужно другое».
Какое другое? BMW?
(Нет, я не злая. Я просто… ну ладно, злая.)
Подруга Юлька говорила: забей, найди себе кого-нибудь, запишись на пилатес. Я записалась. Сходила два раза, оба раза почти срывалась на слезы в раздевалке, потому что даже в группе людей чувствовала себя невыносимо одинокой. Бросила.
Зато работа стала моим единственным спасением, что довольно скоро подняли зарплату. Не сильно, но мне хватило, чтобы перестать считать дни до аванса. Купила себе нормальный матрас. Поменяла шторы. Выкинула его тапки, которые полгода стояли у двери — не знаю, зачем их держала.
(Знаю. Но не скажу.)
А потом начали приходить новости.
Сначала Лёшка — его друг ещё со школы — написал Юльке. Мол, Серёга какой-то странный стал. Худой, дёрганый, на звонки не отвечает. Юлька скинула мне скрин: «Может, болеет?» Я пожала плечами. Мне-то какое дело.
Потом Серёжина мать позвонила. Вот это было неожиданно. За двенадцать лет она звонила мне раз пять, и то чтобы узнать, купили ли мы ей лекарства. А тут — сама.
— Лена, ты с Серёжей давно разговаривала?
— Галина Петровна, мы развелись.
— Я знаю, знаю. Но он… Он мне не звонит. Совсем.
Голос у неё был такой потерянный, что я даже растерялась.
— Я думала, может, ты знаешь… Он там как? С этой… с девушкой своей?
Я сказала — не знаю. Положила трубку. Минут десять сидела, глядя в стену.
(Нет, мне не стало его жалко. Нет. Ну… почти нет.)
А в октябре я столкнулась с ним в супермаркете на Профсоюзной.
Он стоял у полки с крупами и выглядел так, будто не спал неделю. Выглядел так, будто из него выкачали всю жизнь. Щетина. Куртка хорошая — видно, дорогая — но сидит как чужая. Глаза пустые, как у человека, который утром забыл, зачем проснулся.
Увидел меня — и замер с пачкой гречки в руке.
— Лен…
— Привет.
— Ты… как?
— Нормально.
— А ты?
— Тоже нормально.
Врал. Видно же.
Мы постояли. Он переложил гречку из одной руки в другую. Потом обратно.
— Слушай, — зачем-то оглянулся, — можно я тебе позвоню как-нибудь?
— Зачем?
— Ну… просто поговорить.
Я не ответила. Взяла свою корзинку и пошла к кассе.
Я чувствовала странный озноб, но не позволила себе обернуться. А в два часа ночи раздался звонок, которого я подсознательно ждала.
— Лен, ты не спишь?
Я села на кровати. За окном фонарь мигал оранжевым, как всегда.
— Серёж, два часа ночи.
— Я знаю. Прости. Мне просто надо кому-то это сказать.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. В том-то и дело. Ничего.
Он замолчал. Дышал тяжело, неровно, будто бежал куда-то.
— У неё всё есть, Лен. Квартира, машина, деньги. Она красивая. Умная. Всё правильно делает.
— И?
— И я не могу. Не могу там находиться. Понимаешь?
Я молчала.
— Она… она всё контролирует. Что я ем, куда иду, с кем разговариваю. Задерживаюсь на полчаса — допрос на сорок минут. Покупаю что-то без согласования — скандал. Не крик, нет. Хуже. Такой холодный разбор. С цифрами. С аргументами. Ты неправ, и вот почему.
Он сглотнул.
— Я там как… ну… как на испытательном сроке. Постоянно. Каждый день. Она так и говорит — «я в тебя вкладываюсь». Понимаешь? Вкладываюсь. Как в проект.
(Вот тут я чуть не сказала: «А я, значит, двенадцать лет вкладывалась бесплатно — и ничего?» Но промолчала.)
— Серёж, а чего ты от меня хочешь?
— Сам не понимаю. Просто с тобой было безопасно. Можно было просто быть собой, не разыгрывая из себя успешного человека.
— Ну да. Удобно было.
— Лен…
— Что?
— Я знаю, что сам виноват. Не прошу назад. Просто… не знаю, куда деться. Оттуда уходить боюсь. И оставаться не могу.
Пауза.
(Знаете, что самое мерзкое? Мне стало его жалко. По-настоящему. Восемь месяцев я выгрызала себя из этой ямы — а тут сижу в два ночи и жалею человека, который всё это устроил.)
— Серёж, это не мои проблемы.
— Я знаю.
— Мне завтра на работу к восьми.
— Прости.
— Ложись спи.
Нажала отбой.
Положила телефон на тумбочку. Легла. Уставилась в потолок.
Проворочалась с боку на бок почти до рассвета.
Утром сварила кофе, перелила молока и вдруг подумала: он же не из-за квартиры на Фрунзенской уходил. Не из-за BMW. Он уходил от рутины. От «привычного». От меня в растянутых штанах с пучком на голове. А попал в другую клетку — только прутья дороже.
И вот вроде бы можно порадоваться, да? Справедливость. Карма.
Но я сидела, мешала кофе ложкой и ничего такого не чувствовала.
Только усталость.
Знаете, когда человек уходит — больнее всего не сам уход. А то, что потом понимаешь: вы оба не были счастливы. Ни до, ни после. Просто каждый из нас нес поклажу не по размеру.
Я допила кофе. Помыла чашку. Собрала сумку.
На лестнице пахло сигаретами от соседа снизу. Лифт опять не работал. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Серёжи: «Спасибо, что выслушала».
Удалила, не ответив. Вышла на улицу.
Было холодно. И почему-то легко.