К чему приведут навязчивые визиты? Молодая пара сняла квартиру, но хозяйка не спешила уходить
Хозяйка посмотрела на неё с подозрением.
— Это что такое?! — Валентина Семёновна влетела в коридор, держа в руках мокрую тряпку. — Ты зачем мою шторину передвинула?!
Катя замерла у раковины. Только что поставила чайник, только что вдохнула — и вот уже снова.
— Я просто протёрла подоконник.
— Протёрла! — женщина швырнула тряпку в раковину. — У меня всё по местам стоит, понимаешь? По местам! А ты ходишь тут, как у себя дома!
— Валентина Семёновна, мы платим за эту квартиру.
— Платите! Ой, платите они! Три копейки и думают, что теперь хозяева!
Катя взяла чашку. Поставила обратно. Снова взяла.
Хозяйка квартиры жила этажом выше и считала своим законным правом спускаться в любой момент — с тряпкой, с претензией, с советом. Иногда просто так, постоять в дверях и посмотреть. Когда Катя с Димой снимали эту двушку на Садовой, соседка снизу предупредила шёпотом: «Бегите оттуда. Я вам говорю — бегите». Они не послушали. Дёшево, близко к метро, свежий ремонт.
Свежий ремонт, сделанный руками самой Валентины Семёновны, которая при каждом удобном случае напоминала, что вот эту плитку она клала сама, вот этот карниз вешал её покойный муж, а вот эти обои она выбирала три месяца.
— Дима дома? — хозяйка прошла мимо Кати в комнату, не разуваясь.
— Дима на работе.
— На работе. — она остановилась у серванта, провела пальцем по краю. — А пыль кто вытирать будет? Я?
— Я вчера вытирала.
— Вчера! Вчера было вчера. Сегодня пыль. Видишь?
Катя не ответила. Она научилась не отвечать на такие вопросы — те, где правильного ответа не существует в природе.
Валентине Семёновне было шестьдесят четыре. Она была маленькой, быстрой, с острыми локтями и взглядом, который, казалось, просвечивал насквозь. Овдовела восемь лет назад. Детей не было. Была только эта квартира на втором этаже, которую она сдавала «приличным людям» — и сама же решала, приличные они или нет, по мере проживания.
Катя с Димой въехали полгода назад. Первый месяц хозяйка спускалась раз в неделю. Потом через день. Теперь — каждое утро.
— Вот здесь, — Валентина Семёновна ткнула пальцем в угол дивана, — подушка лежит не так. Я её всегда так клала. Ромбом.
— Это наш диван.
— Это моя квартира!
— Мы платим за неё каждый месяц.
— И что с того?! — хозяйка повернулась, и в её глазах была такая искренняя обида, что Катя на секунду растерялась. — Я сюда душу вложила! Понимаешь ты это? Душу! А ты тут расположилась, шторы двигаешь, подушки как попало бросаешь…
— Валентина Семёновна. — Катя поставила чашку на стол. — Мы договаривались, что вы приходите по предварительному звонку.
Тишина.
Хозяйка смотрела на неё. Долго. Потом медленно, очень медленно, взяла с подоконника маленькую фарфоровую собачку — такса с отбитым ухом — и переставила её на два сантиметра левее.
— Так лучше, — сказала она и пошла к выходу.
Уже в дверях обернулась:
— И чайник после себя протирай. Известковый налёт — это от того, что не протирают.
Дверь закрылась.
Катя стояла у окна. За стеклом — двор, три тополя, детская площадка с облупленной горкой. Обычный ноябрь. Обычное утро. Она взяла телефон и написала Диме одно слово: «Всё».
Он перезвонил через минуту.
— Снова пришла?
— Подушку переложила. Ромбом.
— Кать…
— Дима, я не могу так больше. Нам надо уходить.
— Мы только полгода тут. Давай до весны дотянем, а там посмотрим.
— До весны. — она посмотрела на фарфоровую таксу. — До весны я её придушу.
Дима вернулся в семь. Катя услышала, как он долго возится с замком — замок был старый, хозяйка менять отказывалась, говорила, что он «ещё её мамы», — и уже по этому звуку поняла: устал, злится, разговора не хочет.
— Есть будешь? — спросила она из кухни.
— Потом.
Он прошёл в комнату, бросил куртку на стул. Сел. Катя вышла следом, встала в дверях.
— Она сегодня три раза заходила.
Дима поднял голову.
— Три?
— В девять утра — про шторы. В час — спросить, не текёт ли кран. Кран не течёт, она сама проверила, покрутила оба вентиля. В четыре — сказала, что в ванной пахнет не тем шампунем.
— Каким не тем?
— Ярким. У неё, видите ли, на яркие запахи реакция.
Дима потёр лицо ладонями. Долго молчал.
— Я поговорю с ней.
— Ты уже говорил. В сентябре говорил. В октябре говорил.
— Кать, мы не можем сейчас переезжать. Денег нет на залог.
— Знаю.
— И цены выросли.
— Знаю, Дима.
Он встал, подошёл к окну. Во дворе горел один фонарь из трёх — два перегорели ещё в октябре, управляющая компания не чесалась.
— Она одинокая, — сказал он тихо. — Ей скучно.
— Мне тоже скучно. Я не хожу к соседям и не переставляю их подушки.
— Ну…
— Нет, Дима. Не «ну». — Катя скрестила руки. — Я работаю из дома. Я каждый день сижу в этой квартире. И каждый день она приходит и объясняет мне, как правильно жить в её душе, которую она сюда вложила.
За стеной что-то скрипнуло. Они оба замолчали. Потолок над головой слегка дрогнул — Валентина Семёновна ходила по своей квартире тяжело, несмотря на маленький рост.
Катя подняла глаза вверх.
— Она сейчас у кухонного стола, — сказала она совершенно серьёзно. — Сейчас пойдёт к окну. Вот.
Шаги переместились.
Дима посмотрел на жену. Потом на потолок. Потом снова на жену.
— Ты выучила её маршруты?
— Три месяца тренировки.
Он не засмеялся. Но почти.
Разговор с хозяйкой Дима назначил на субботу. Валентина Семёновна пришла сама — в пятницу вечером, без звонка, с кастрюлей в руках.
— Борщ сварила, — сказала она, протискиваясь мимо Димы в прихожую. — Вы небось опять бутербродами питаетесь.
Катя стояла у плиты. На конфорке как раз булькала картошка.
— У нас ужин готов, — сказала она.
— Картошка — это не ужин. — Валентина Семёновна поставила кастрюлю на стол, сняла крышку. — Борщ два дня настаивался. Со свёклой с грядки, не с магазинной.
Дима переглянулся с Катей. Катя выразительно посмотрела на кастрюлю. Потом на него.
— Валентина Семёновна, — начал Дима, — мы хотели поговорить…
— Поговорить потом. Сначала поешьте.
Она уже доставала тарелки — из шкафа, который помнила наизусть, — расставляла их так, как сама считала правильным. Ложки справа, хлеб нарезать, «у вас хлеб где, в пакете опять лежит, хлеб надо в хлебнице держать».
Катя выключила картошку.
Сели втроём. Борщ был хорошим — густым, с наваристой косточкой. Это злило отдельно.
— Вот так надо готовить, — сказала хозяйка, глядя на Катю. — А то всё быстро да быстро. Полуфабрикаты эти ваши.
— Я готовлю нормально.
— Нормально! — она махнула ложкой. — Я в твои годы три блюда в день делала. И работала. И квартиру содержала.
— Я тоже работаю.
— За компьютером сидишь — это работа?
— Валентина Семёновна. — Дима поставил ложку. — Нам нужно поговорить про визиты.
Хозяйка перестала жевать.
— Какие визиты?
— Ежедневные. По несколько раз.
Тишина. За окном прошла машина, полоснула светом по стене.
— Это моя квартира, — сказала она медленно.
— Мы знаем. Но мы снимаем её. И у нас есть договор, где написано — визиты по предварительному согласованию.
— Договор! — она резко отодвинула тарелку. — Ты мне про договор? Я пятнадцать лет в этой квартире прожила! Пятнадцать! Тут каждый гвоздь моими руками. А ты мне — договор!
— Именно.
Валентина Семёновна встала. Выпрямилась. Маленькая, острая, с покрасневшими скулами.
— Значит, так. — голос стал другим, тише и жёстче. — Не нравится — ищите другое. Желающих снять — вон очередь стоит.
— Хорошо, — сказал Дима.
Она не ожидала этого слова.
— Что — хорошо?
— Мы подумаем над вашим предложением.
Хозяйка постояла. Взяла кастрюлю. Пошла к выходу — и уже в коридоре, не оборачиваясь, бросила:
— Борщ доешьте. Не выбрасывать же.
Дверь закрылась. Катя посмотрела на тарелку.
— Она испугалась, — сказала она тихо.
— Ага.
— Мы этим воспользуемся?
Дима взял ложку.
— Ещё как.
В воскресенье утром Катя нашла в двери записку. Клетчатый листок, шариковая ручка, почерк мелкий и твёрдый: «Прошу зайти в 11. Есть разговор. В.С.».
— Повестка, — сказала Катя и положила листок на стол.
Дима прочитал. Перевернул, как будто на обороте могло быть что-то ещё.
— Пойдём.
— Вместе?
— Вместе.
В одиннадцать они поднялись на третий этаж. Позвонили. Валентина Семёновна открыла сразу — ждала у двери. На ней был домашний халат в цветочек, волосы убраны, на столе в комнате стояли три чашки и вазочка с печеньем.
Катя на вазочку смотреть не стала.
— Садитесь, — сказала хозяйка.
Сели. Она устроилась напротив, сложила руки на коленях. Помолчала.
— Я думала, — начала она наконец. — Всю ночь думала.
— И? — Дима не торопил, но голос был ровным.
— Вы правы. — она произнесла это быстро, будто боялась передумать. — Я… захожу часто. Это нехорошо.
Катя не пошевелилась.
— Но вы поймите, — Валентина Семёновна подняла глаза, и в них было что-то такое, от чего Катя слегка растерялась, — я тут тридцать лет. Сначала с мужем, потом одна. Каждый угол руками трогала. А теперь прихожу — и всё чужое. Шторы не так висят, запахи не мои, посуда переставлена…
— Мы ничего не переставляли, — сказала Катя. — Мы пользуемся тем, что есть.
— Знаю. — хозяйка взяла чашку, подержала, поставила. — Знаю, что вы ничего плохого не делаете. Просто живёте. А я прихожу и смотрю, как кто-то другой живёт в моей жизни. Понимаете?
Тишина стала другой.
Дима медленно кивнул.
— Понимаем, — сказал он.
— Не уходите, — она произнесла это тихо, почти шёпотом. — Я привыкла, что внизу кто-то есть. Что не пусто. До вас полгода пустая стояла — я с ума сходила от этой тишины. Ночью прислушиваюсь, и ничего. Страшно.
Катя посмотрела на печенье в вазочке. Советское, круглое, с дырочкой. Такое её бабушка покупала.
— Валентина Семёновна, — сказала она медленно. — Мы не уйдём, если вы примете одно условие.
— Какое?
— Звоните перед тем, как прийти. Всегда. Даже если кажется, что мы не против.
Хозяйка смотрела на неё.
— И ещё, — Катя не отвела взгляд. — Подушки я кладу так, как мне удобно. Шторы вешаю, как хочу. Шампунь покупаю любой.
Долгая пауза.
— А борщ? — спросила вдруг Валентина Семёновна.
— Что — борщ?
— Если я позвоню и скажу, что борщ сварила, — можно принести?
Катя открыла рот. Закрыла.
— Можно, — сказала она наконец. — Но только если позвоните.
Хозяйка кивнула. Взяла вазочку, придвинула к Кате.
— Печенье берите. Я вчера купила, оно свежее.
Дима потянулся за печеньем. Катя смотрела на Валентину Семёновну — на её руки, сложенные на коленях, на морщины у глаз, на то, как она прямо держит спину, хотя, кажется, это стоит ей усилий.
— Муж давно? — спросила Катя неожиданно для себя.
— Восемь лет. — голос не дрогнул, но пальцы чуть сжались. — Сердце.
— Дети есть?
— Не случилось.
Катя кивнула. Взяла печенье.
За окном разгулялся ветер, зашумели тополя во дворе. В квартире Валентины Семёновны было тепло и пахло чем-то старым и домашним — не затхлым, а именно домашним, как пахнет в квартирах, где долго и по-настоящему жили.
— Знаете что, — сказала Катя, — у вас тут уютно.
Хозяйка посмотрела на неё с подозрением. Потом — без подозрения.
— Я старалась, — сказала она просто.
Первый звонок раздался в среду, в половину двенадцатого.
— Это Валентина Семёновна. Я борщ сварила. Можно зайти?
Катя смотрела в экран ноутбука. Таблица, дедлайн через час, клиент нервничает.
— В два подойдёт?
Пауза.
— Подойдёт.
В два хозяйка пришла с кастрюлей и без тряпки. Поставила на плиту, обернулась. Огляделась — привычно, по-хозяйски, но как-то иначе. Без инспекции. Просто посмотрела.
— Штора, — начала она.
Катя подняла голову.
— …хорошо висит, — закончила Валентина Семёновна.
Катя налила ей чай.
Они просидели сорок минут. Хозяйка рассказала про мужа — как познакомились на заводе, как он три года добивался, как однажды принёс ей целый куст сирени прямо с корнем, выкопанный где-то за городом. Катя слушала и думала, что никогда бы не узнала этого, если бы всё пошло иначе.
— Он вот тут сидел, — Валентина Семёновна кивнула на диван. — На этом самом месте. Каждый вечер.
Катя посмотрела на диван. На подушку, которую хозяйка так упорно укладывала ромбом.
— Понятно, — сказала она тихо.
Больше про подушку они не говорили.
В декабре Дима починил замок — купил новый механизм, поставил за двадцать минут. Валентина Семёновна стояла рядом и смотрела. Когда он закончил, она сказала:
— Муж тоже сам всё делал.
— Это несложно, — ответил Дима.
— Несложно, — повторила она, как будто примеривала слово. — Да.
Уходя, задержалась в дверях.
— Вы до весны точно остаётесь?
— Остаёмся, — сказал Дима.
Она кивнула. Пошла к лестнице. Уже с третьей ступеньки, не оборачиваясь:
— Завтра пирог испеку. Позвоню сначала.
Катя закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Посмотрела на фарфоровую таксу на подоконнике — хозяйка так и не забрала её, хотя могла.
— Она её специально оставила, — сказала Катя.
— Что? — Дима обернулся.
— Таксу. Оставила, чтобы был повод зайти. Ещё тогда, в первый раз.
Дима посмотрел на собачку с отбитым ухом. Потом на Катю.
— И что ты теперь с этим сделаешь?
Катя взяла таксу. Переставила с подоконника на сервант — туда, где та, кажется, и должна была стоять всё это время.
— Ничего, — сказала она. — Пусть живёт.