«Я отнёс его к мусорным контейнерам» — сказал Андрей спокойно, словно выносил пакет с отходами
Бесчувственно и жестоко — это разрушает доверие.
— Ваш кот линяет так, что вся шерсть остаётся на моём костюме. Я отнёс его к мусорным контейнерам, — Андрей произнёс это спокойно, будто сообщил, что вынес пакет с отходами или погасил свет в коридоре. — Всё, вопрос закрыт.
Он стоял на пороге кухни с телефоном в одной руке и пустой чашкой в другой. Смотрел на тёщу слегка сверху вниз, без тени смущения. Марина Петровна только вошла в квартиру: левая рука оттягивалась тяжёлой сумкой с кабачками, в правой позвякивали банки с солёными огурцами, которые она везла с дачи и оберегала всю дорогу — и в электричке, и на лестнице. Ключ ещё торчал в замочной скважине, а входная дверь за её спиной так и осталась приоткрытой.
— Куда ты его отнёс? — спросила она.
Голос прозвучал тонко, почти чужим, будто на минуту ей выдали не её собственный.
— Я же сказал: к контейнерам. Во двор. Вчера утром, перед работой, — Андрей равнодушно дёрнул плечом. — Да не надо так драматизировать. Коты живучие. Найдёт, чем прокормиться. Двор у нас немаленький.
Марина Петровна медленно поставила сумку на пол. Стеклянные банки внутри глухо ударились друг о друга. Она хотела ответить, но в горле вдруг поднялся плотный горячий ком, как кусок хлеба, который невозможно проглотить.
Её взгляд сам собой скользнул вниз — туда, где у вешалки всегда стояли две кошачьи миски: синяя, с водой, и белая, для корма. Под ними лежал маленький коврик, который она когда-то сама вырезала из старого половика. Теперь там не было ничего. Ни мисок. Ни коврика. На освободившемся месте стояла свежая обувная этажерка из светлой фанеры, а на ней аккуратными парами красовались Андреевы ботинки, начищенные до зеркального блеска.
— Мам, только не смотри на нас так, — сказала Юлия.
Она вышла из комнаты, плотнее запахивая на плечах шаль, и остановилась рядом с мужем.
— Мы собирались тебе сказать. Просто ты была на даче, а звонить из-за такой ерунды не хотелось. Андрей правда устал от шерсти. Он же на работу ходит в костюмах, к клиентам ездит. Ты представляешь, как это со стороны выглядит?
— Как именно? — тихо переспросила мать.
— Ну… неаккуратно. Неряшливо. Он менеджер, мам. Ему нужно выглядеть прилично.
Марина Петровна посмотрела на дочь. Ей было тридцать четыре. Те же серые глаза с тёмным ободком, которые когда-то глядели на неё из детской кроватки, когда у малышки поднималась температура до тридцати девяти, и Марина Петровна ночами носила её на руках по комнате, пока Сергей, обессилев, засыпал прямо на табуретке. Теперь эти глаза смотрели не на мать, а куда-то в сторону — на новую полку для обуви.
— Значит, вы решили вдвоём, — произнесла Марина Петровна. — Без меня. В моей квартире. С моим котом.
— Мам, ну это же просто кот, — сказала Юлия тем мягким, уставшим тоном, каким обычно разговаривают с капризным ребёнком. — Возьмёшь другого. Хочешь, Андрей съездит в приют и привезёт тебе котёнка. Там их сколько угодно. Только лучше короткошёрстного.
— Из приюта, — повторила Марина Петровна, словно пробовала эти слова на вкус.
— А что не так? — вмешался Андрей. — Вы взрослая женщина, должны рассуждать здраво. Вещи портятся, деньги уходят. Костюм, между прочим, стоит как ваша месячная пенсия. Я ничего не имею против животных, но у всего должны быть свои приоритеты.
Она слышала каждое слово отдельно. Будто их по одному выкладывали перед ней на стол — холодные, тяжёлые, чужие.
Пальцы у неё задрожали мелко и некрасиво. Марина Петровна спрятала руки в карманы плаща и стиснула кулаки. Ноги стали ватными, пол будто чуть качнулся под ней. Ей хотелось сесть, но в прихожей не осталось даже маленькой табуретки. Видимо, и её убрали, чтобы поставить этот стеллаж.
В сумке что-то тихо хрустнуло. Возможно, треснула банка с огурцами. А может, ей только показалось.
— Потом, — сказала она наконец. — Мы поговорим потом.
— Вы куда? — Андрей нахмурился. — На улице дождь собирается. Вы же только приехали.
Марина Петровна не ответила. Она развернулась, вышла из квартиры, оставив сумки посреди прихожей, а дверь — распахнутой.
Лифт кто-то вызвал с верхнего этажа, кнопка горела красным, но ждать она не стала. Пошла вниз пешком: пять этажей мимо облупленных почтовых ящиков, мимо детского велосипеда, пристёгнутого цепью к батарее, мимо запаха чужого борща, просочившегося из чьей-то квартиры. Левой рукой она держалась за перила, правую прижимала к груди. На каждом пролёте колени предательски подгибались. На третьем этаже Марина Петровна остановилась на секунду, с трудом вдохнула и заставила себя идти дальше.
Во дворе её встретили низкое серое небо и влажный ветер. Мусорные контейнеры стояли, как всегда, у торца дома: зелёные, помятые, с вдавленными боками. От них тянуло кислым, прелым запахом. Марина Петровна подошла вплотную, заглянула за баки, потом под них, потом в узкую щель между контейнерами и забором.
— Барсик, — позвала она сначала негромко.
И тут же громче:
— Барсик! Кис-кис-кис… Барсик, ну иди сюда, милый!
Женщина с коляской обернулась и посмотрела на неё с осторожным любопытством — так обычно смотрят на пожилых людей, которые разговаривают с кустами или пустым двором. Марина Петровна этого взгляда даже не заметила. Она наклонялась и заглядывала под машины возле подъезда, обошла трансформаторную будку, присела у подвального окошка. Колени тут же отозвались тупой, ноющей болью. Из подвального проёма пахло сыростью, ржавыми трубами и землёй. Она позвала и туда.
В ответ — ничего.
Только первая капля упала на плащ. Потом вторая.
Семь лет назад всё тоже началось здесь. Был апрель, вдоль бордюров лежал грязный, подтаявший снег. Марина Петровна возвращалась из магазина с пакетом кефира и буханкой хлеба, когда услышала тоненький писк — такой жалобный, что сначала решила: где-то пищит птица. Под крайним контейнером сидел маленький комочек, едва с ладонь: мокрый, рыжий, с огромными глазами на полмордочки. Он не убегал, не прятался, только смотрел на неё и пищал, будто заранее знал: во всём дворе именно она одна остановится и услышит.
Домой она принесла его за пазухой.
Сергей, увидев находку, сразу всплеснул руками:
— Марина, ну куда нам кот? В нашем возрасте? Теперь ни в гости нормально не уедешь, ни в отпуск, ни в санаторий. Неси обратно.
— Не понесу, — хотела резко сказать она, как сказала бы в молодости, но сдержалась и произнесла мягче: — Он замёрзнет, Сергей.
Сергей поворчал, посопел, ушёл на кухню. Через минуту вернулся с блюдцем тёплого молока. А спустя неделю уже называл котёнка «наш директор» и позволял ему спать у себя на груди, потому что, как он объяснял, там в квартире самое тёплое и самое важное место.
Назвали его Барсиком — за важный, почти начальственный вид. Хотя какой там барс? Рыжий разбойник, который драл занавески, сшибал тапки в коридоре и по ночам носился из комнаты в комнату так, будто за ним мчался целый конный отряд.
Два года они прожили втроём. А потом Сергею стало совсем худо, и кот вдруг перестал спать где придётся. Он укладывался рядом с хозяином и почти не отходил, даже когда его звали к миске. А когда Сергея не стало, именно Барсик первым понял, какими бесконечными бывают вечера в двухкомнатной квартире, где теперь осталась только одна женщина. Он приходил, забирался к Марине Петровне на колени — тяжёлый, тёплый, живой — и мурлыкал до тех пор, пока её дыхание не становилось ровнее.
Одинокая женщина и кот. Наверное, так о ней могли бы написать в какой-нибудь газетной заметке. Но сама Марина Петровна одинокой себя не считала. У неё был Барсик. И дочь, конечно, тоже была.
— Барсик, ну пожалуйста… — прошептала она, стоя посреди двора с мокрым лицом, и не сразу поняла, что дождь тут почти ни при чём.
— Марина! Ты чего тут бродишь, как потерянная?
Она обернулась. От соседнего подъезда к ней шла тётя Надежда с авоськой, в которой лежали пакет кефира и половина батона. Невысокая, крепкая, в вязаной шапке цвета спелой сливы; под шапку были аккуратно убраны такие же сливовые волосы. Ей было шестьдесят восемь. Жила она на третьем этаже, держала двух кошек — Маркизу и Тишку — и разговаривала со всем двором так, будто все вокруг приходились ей пусть дальней, но роднёй.
— Надежда, — сказала Марина Петровна и вдруг поняла, что больше не может выдавить из себя ни слова.
— Лицо белое, как полотно. С дачи приехала? Что случилось-то?
— Барсика нет. Андрей его… к контейнерам отнёс. Вчера.
Тётя Надежда поставила авоську прямо на мокрый асфальт, выпрямилась и долго, тяжело посмотрела на Марину Петровну. Потом сжала губы и медленно покачала головой.
— Вот ведь… — проговорила она. — А я-то чувствовала, что дело тут нечистое. Только не кричи на весь двор, Мариночка. Барсик твой у меня.
— Что? — Марина Петровна вцепилась ей в рукав. — Где он?
— У меня, говорю. Вчера вечером вышла мусор вынести, смотрю — под лавкой кто-то сидит. Мокрый весь, дрожит, шерсть сбилась колтунами. Я присела, он поднял на меня глаза, а я сразу вижу: знакомая морда. Думаю, не может быть… Сначала не пошёл, пришлось сардельку из кармана доставать. Сейчас сидит под диваном, никого к себе не подпускает. Только моя Маркиза его вылизала, представляешь? Та самая мегера, которая даже Тишку лишний раз не пожалеет.
У Марины Петровны подкосились ноги. Она, наверное, опустилась бы прямо на асфальт, если бы тётя Надежда не подхватила её за локоть и не усадила на мокрую лавку. Ни сырость, ни проходящие мимо люди её в тот момент не волновали.
— Тише, тише, — приговаривала тётя Надежда. — Дыши. Живой он. Целый. Худющий немного и злой, конечно, но целый.
— Надежда, пойдём. Я сейчас его заберу.
— Нет, — твёрдо сказала тётя Надежда.
— Как это нет?
— А вот так. Послушай меня, Марина. — Она села рядом и взяла её ледяные руки в свои — горячие, широкие, шершавые. — Ты сейчас схватишь кота, поднимешься домой, а они увидят, что он вернулся. И что будет дальше? Андрей твой начнёт говорить, что ты всё делаешь назло, что опять шерсть, что в квартире невозможно жить. А Юлия встанет рядом с ним, как уже встала. Нет уж. Сначала разберись со своими домашними. Поговори так, чтобы они наконец поняли. Без кота разговор будет другим. А Барсик у меня пока отлежится. Ему тоже надо прийти в себя.
— Они меня не услышат, — глухо сказала Марина Петровна.
— Ты бухгалтер, Марина. Сорок лет с цифрами работала. Вот и посчитай всё как следует.
Чай у тёти Надежды пили на маленькой кухне, где было тесно, жарко и по-домашнему спокойно. В воздухе смешивались запахи ванили, свежей выпечки и кошачьего корма. Марина Петровна сидела за столом, пытаясь унять дрожь в руках и собраться с мыслями перед разговором, который теперь уже нельзя было откладывать.