«Я отнёс его к мусорным контейнерам» — сказал Андрей спокойно, словно выносил пакет с отходами
Бесчувственно и жестоко — это разрушает доверие.
Марина Петровна не ответила сразу. Она подняла глаза к часам, висевшим над дверным проёмом. Стрелки показывали без двадцати три.
— Я хочу, чтобы к шести часам вечера вас в моей квартире уже не было, — произнесла она ровно. — Ни вас, ни ваших вещей. Ни кресла, ни кофемашины, ни чемоданов. Ключи оставите на тумбочке в прихожей.
Андрей моргнул, будто не сразу понял услышанное.
— Вы сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Марина Петровна, это же какой-то абсурд. — Он нервно усмехнулся, но смех получился коротким и неуверенным. — Куда мы, по-вашему, должны уйти? Юлия здесь выросла. Это не только ваша квартира. Это и её дом.
— Её дом, — согласилась Марина Петровна, чуть кивнув. — А ты здесь жил как приглашённый. Только гость, который решил выставить хозяина за дверь.
— Какого ещё хозяина? Кота, что ли?
— Называй как хочешь. Для меня он был членом семьи. И взрослому человеку, надеюсь, не нужно объяснять, что значит ответственность за тех, кто живёт рядом. Да, приручала его я, не ты. Но выбросил ты. Потому что он мешал. Потому что был неудобен. И сделал это тогда, когда меня не было дома. Именно так поступают, когда понимают: в глаза сказать стыдно.
— Это уже перебор, — резко бросил Андрей, и голос его стал громче. — Я не собираюсь слушать подобные обвинения. Хотите выяснять отношения — пожалуйста, будем выяснять законным путём. Юлия здесь зарегистрирована, у неё есть право жить в этой квартире. А я её муж.
— Юлия зарегистрирована, — всё так же спокойно сказала Марина Петровна. — А ты — нет. И на этот случай у меня тоже кое-что имеется.
Она раскрыла папку, вынула сложенный вдвое лист и положила его на стол перед Андреем.
— В ноябре прошлого года, когда вы въезжали, Юлия это подписала. Я тогда сказала: просто для порядка. Здесь написано, что она проживает в моей квартире безвозмездно и добровольно, а по первому моему требованию обязуется освободить жильё вместе с супругом. Дата стоит. Подпись её.
Андрей взял бумагу, быстро пробежал глазами строки. По мере чтения лицо у него вытягивалось. Потом он медленно повернулся к жене.
— Юль?
Юлия побледнела.
— Я же не думала, что мама… что это правда когда-нибудь понадобится…
— Ты подписала?
— Подписала, — едва слышно ответила она. — Мама попросила. Я решила, это обычная формальность.
Андрей опустил лист обратно на стол. Некоторое время он молча смотрел на Марину Петровну — так, словно только теперь увидел её по-настоящему: невысокую женщину в намокшем плаще, с очками на цепочке, с седыми прядями, прилипшими к вискам и щекам. Она выдержала его взгляд. Не отвернулась. Не начала оправдываться, не повысила голос, не засуетилась. И в этом её неподвижном спокойствии было что-то твёрдое, такое, что не берётся ни криком, ни жалостью.
Наконец Андрей выдохнул и сказал уже не ей, а Юлии:
— Она не пугает. Собирайся.
— Андрей…
— Собирай вещи. Я матери позвоню.
После этого квартира на несколько часов наполнилась тяжёлой вознёй. Хлопали дверцы шкафов, шуршали пакеты, глухо стукали о пол сумки. Марина Петровна осталась на кухне — больше ей, по сути, и сесть было негде. Она держала в ладонях чашку с давно остывшим чаем и слушала, как в комнате Юлия роняет что-то тяжёлое, как всхлипывает, как Андрей вполголоса, раздражённо и торопливо, разговаривает по телефону:
— Мам, ну на пару недель… Потом объясню. Да, с Юлей. Да, с вещами.
Около четырёх Юлия появилась в дверях кухни. Лицо у неё было красное от слёз, в руках она держала целую охапку свитеров и явно не понимала, куда их теперь девать. Она остановилась на пороге, будто вошла не в собственную кухню, а в чужую квартиру.
— Мам, ну давай хотя бы не сегодня, — попросила она. — Посмотри, какой дождь. Андрей на нервах. Мы завтра уедем, правда. С утра. Честное слово.
— До шести, Юлия.
— Ты ведь из-за кота обиделась, да? Мы извинимся. Андрей просто… ну, он не подумал.
— Нет, доченька. Он как раз подумал. Очень хорошо всё рассчитал. Сделал, пока меня не было, чтобы я не успела сказать «нет». Дело не только в коте. Кот просто показал то, что уже давно было.
— Что показал?
— Что моё слово в моём же доме для вас больше ничего не значит. Что здесь можно всё переставлять, решать за меня и даже не спрашивать. Что мать можно отодвинуть в сторону, как старую тумбочку.
— Я так не считала, — тихо сказала Юлия и опустилась на край стула.
— Верю. Ты вообще в последнее время мало о чём задумывалась, Юлия. Тебе было удобно, и ты решила, что раз удобно тебе, значит, всем остальным тоже.
Юлия шмыгнула носом и вытерла его рукавом, совсем как в детстве. У Марины Петровны под ложечкой болезненно дрогнуло. Ей захотелось протянуть руку, прижать дочь к себе, погладить по волосам. Но она сильнее сжала чашку. Нельзя. Стоит сейчас пожалеть — и всё вернётся на прежнее место. Снова чужие ботинки в коридоре, чужие решения, чужая кофемашина посреди её кухни.
— Ты же у меня одна, — всхлипнула Юлия.
— Потому и говорю сейчас. Была бы не одна — может, махнула бы рукой. А так мне тебя до боли жалко. Я не могу смотреть, как ты живёшь за чужой счёт и называешь это семьёй.
Юлия не нашлась, что ответить. Она поднялась, прижала к себе свитера и ушла обратно в комнату. Вскоре оттуда снова послышалось шуршание пакетов и глухие удары вещей о пол.
Марина Петровна встала, чтобы долить себе кипятка, но неожиданно обнаружила, что стоит не у плиты, а в прихожей, с чашкой в руке. Она растерянно огляделась: куда её поставить? Тумбочка была завалена связкой Андреевых ключей и его перчатками, на столике громоздилась коробка от ноутбука. Рука по привычке сама потянулась ниже, к стеллажу, туда, где раньше стояла синяя миска. Марина Петровна застыла. Потом медленно выпрямилась и поставила чашку на подоконник.
К четырём дождь уже шёл не каплями, а плотной серой стеной. Андрей дозвонился до грузового такси, и к половине пятого машина стояла у подъезда с включёнными фарами, похожая на большого равнодушного зверя. Вещи выносили без разговоров. Чемоданы, дорожные сумки, коробку с кофемашиной, ящик с Андреевыми книгами, пакет с зимними сапогами Юлии. Потом дошла очередь до кресла.
В лифт оно не проходило. Кабина была тесная, старая, рассчитанная разве что на двух человек, — почти как телефонная будка. Андрей то ставил кресло боком, то поднимал на ножки, то разворачивал спинкой вперёд. Лицо его налилось краснотой, на лбу выступил пот. Юлия держала дверь, чтобы створки не сомкнулись. Лифт сердито жужжал и пищал, требуя закрытия. Марина Петровна стояла у порога квартиры, скрестив руки на груди, и молча наблюдала.
— Да что ж за проклятие такое! — не выдержал Андрей и хлопнул ладонью по стенке кабины. — Вчера, когда заносили, тоже не влезало! И сейчас опять то же самое!
— Спускайте по лестнице, — спокойно сказала Марина Петровна. — Как поднимали, так и вынесете.
Он резко обернулся. По лицу было видно, что ответ у него вертится на языке, причём явно не вежливый. Но, встретившись с ней взглядом, Андрей промолчал. Вместе с водителем они подхватили кресло с двух сторон и начали тащить вниз. Оно было тяжёлое, громоздкое, неудобное. Колёсики били по перилам, подлокотники цепляли стены, кожа скрипела. Лестничная клетка гулко отзывалась на каждый их шаг. Юлия шла следом с коробкой в руках, и на каждом пролёте было слышно, как она тихо вздыхает.
Марина Петровна вышла на площадку и прислушалась. Вот они добрались до четвёртого этажа. Потом до третьего, где открылась соседская дверь. Она уловила негромкий голос Надежды, какой-то короткий ответ Андрея — и дверь закрылась. Затем донёсся отдалённый грохот, ругательство, а после — шум улицы: ветер и дождь ворвались в подъезд сквозь распахнутую входную дверь.
Марина Петровна подошла к окну на лестничной площадке и посмотрела вниз. Дождь хлестал по двору, по асфальту, по мокрым лавкам. Андрей с водителем тащили кресло к машине. Сверху его прикрыли полиэтиленом, но плёнка надувалась пузырём, рвалась из рук и совсем не желала держаться. Кожа кресла уже потемнела от воды. Юлия шла рядом, пытаясь удержать над мужем зонт, хотя толку от него почти не было: Андрей промок насквозь, волосы прилипли ко лбу, брюки до колен были заляпаны грязью. Кресло за сорок восемь тысяч гривен волокли через двор так, словно это был мешок с картошкой.
Смешно Марине Петровне не было. Но и той жалости, от которой хочется броситься вниз и позвать всех обратно, она тоже не почувствовала. Было другое: тупая усталость в ногах, будто она прошла пешком много километров. И ещё — странная холодная ясность внутри, под рёбрами, как если бы в комнате, где годами копился хлам, вдруг распахнули окна и одним движением смели пыль.
К половине шестого они вернулись. Уже без кресла и без кофемашины. Мокрые, притихшие, опустошённые. Андрей молча забрал из прихожей последнюю сумку, прошёл мимо стеллажа, мимо лужицы рассола, оставшейся после разбитой банки. У самой двери он остановился.
— Марина Петровна, — сказал он после паузы. — Можно было просто поговорить.
— Я пыталась, Андрей. Весь прошлый год пыталась. Только я говорила с вами по-человечески, а вы слышали так, как вам было удобно.
Он открыл рот, будто собирался возразить, но передумал. Юлия стояла за его плечом, в мокрой куртке, с опухшими от слёз глазами.
— Мам, — тихо произнесла она. — Ты правда не передумаешь?
— Ключи, Юлия.
— Я только хотела…
— Я знаю. Ключи.
Юлия полезла в сумку, достала связку и несколько секунд смотрела на неё так, словно впервые видела эти ключи. Потом положила их на тумбочку поверх Андреевых перчаток. Брелок коротко звякнул. Марина Петровна даже не шевельнулась.
— Я позвоню, — сказала дочь. — Когда ты успокоишься.
— Позвони.
Они вышли. Дверь закрылась.
В наступившей тишине неожиданно громко прозвучали шесть коротких радиосигналов. Радио на кухне Марина Петровна так и не выключила с самого утра. Было ровно шесть вечера.
Она ещё немного постояла посреди прихожей. Потом поднесла руки к лицу, почему-то ожидая увидеть, что они дрожат. Но ладони были тёплые и совершенно неподвижные. Это показалось ей странным. Марина Петровна опустилась прямо на пол, рядом с лужицей рассола, прислонилась затылком к входной двери и вдруг тихо засмеялась. Смех продержался недолго, сорвался во что-то другое и оборвался сам собой.
В квартире стоял запах чужого одеколона, мокрой одежды и разлитого кофе. Марина Петровна поднялась, прошла по комнатам и распахнула окна. Сырой холодный воздух ворвался внутрь, занавески вздулись, будто белые паруса. Она вымыла пол в прихожей, выбросила треснувшую банку, остальные банки с соленьями аккуратно поставила на кухне в ряд.
На тумбочке всё ещё лежали Андреевы перчатки — тонкие, кожаные, с мягким ворсом внутри. Она взяла их, подержала в руках, не сразу решаясь, как поступить. Потом положила в пакет, вышла на площадку и повесила пакет снаружи на дверную ручку. Пусть заберёт, если вспомнит. В доме им больше лежать было незачем.
Вернувшись, Марина Петровна достала из ящика телефон и набрала номер, который знала наизусть.
— Алексей? Это Марина Петровна, из девятнадцатого дома. Да, та самая, из ЖЭКа, бывший бухгалтер. Мне нужно замки поменять. Сегодня. Нет, ничего страшного не произошло. Вернее, произошло, но я уже справилась. Приходи, пожалуйста.
Алексей-слесарь появился примерно через час. В одной руке он держал тяжёлый чемоданчик с инструментами, в другой — мокрую кепку. Увидев лицо Марины Петровны, он только тяжело вздохнул и ни о чём не стал расспрашивать. Работал молча, быстро и уверенно, словно понимал: лишние слова сейчас ни к чему.