«Папа, ты ругаешься», – строго сказала она.
Слава вставил ключ в замок и уже на пороге понял – что-то случилось. В последнее время Света не дожидалась его с работы, ложилась спать раньше, вместе с детьми, но сегодня она не спала – сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку. Когда он вошёл, она не улыбнулась, не спросила, как дела, не пожаловалась на усталость. Просто сказала:
– Я беременна.
Слава замер. Случилось то, чего он боялся больше всего.
– И чего молчишь? – спросила Света.
– А что говорить? – Слава провёл ладонью по лицу. – У нас уже двое. Я работаю без выходных. Ты знаешь, во сколько мне обошёлся ремонт? Знаешь, сколько я должен за машину? Теперь ещё и третий ребёнок…
– То есть ты не рад?
Света смотрела на него обиженными, полными слёз глазами.
– А должен? – Слава не мог сдержать раздражение. – Свет, зачем? Зачем нам ещё один ребёнок? У нас есть сын, есть дочь. Мы уже давно с тобой не живём, а выживаем. Я забыл, когда брал выходной. Я даже болеть себе не могу позволить, потому что тогда мы останемся без денег.
– Я так и знала, что ты будешь против, – всхлипнула Света.
– Это ещё один рот, – глухо сказал Слава. – Ты сидишь дома с детьми и понятия не имеешь, как тяжело мне всё это даётся. Я каждый день прихожу домой и валюсь с ног от усталости. А ты мне – «я беременна».
– То есть это я виновата? – в голосе Светы начала прорезаться дрожь. – Ты считаешь, я одна забеременела, а ты тут не при чём?
– Я не про то, – отрезал Слава. – Просто знаю, что ты будешь настаивать оставить этого ребёнка, а я…
Света встала, её руки тряслись. Она взяла кружку, поставила обратно, развернулась и вышла из кухни.
Слава остался сидеть. Было уже поздно, но он всё равно достал телефон и набрал маму. Она взяла трубку после первого гудка, как всегда.
– Славик, сыночек, ты чего так поздно? Что-то случилось?
– Света беременна, – сказал он. – Третьим. Оставлять собралась.
В трубке повисла пауза. Потом мама выдохнула – не то чтобы удивлённо, скорее так, будто всё это время ждала подтверждения своим худшим подозрениям.
– Я так и знала, – сказала она глухо. – Я так и знала, Слава. Твоя жена тебя в гроб загонит. Она же тебя не любит, сынок. Она из тебя жилы тянет. Посмотри на себя – ты исхудал весь, а ей всё мало.
– Мам, ну хватит, – устало сказал Слава, но не очень уверенно.
– А что хватит? Я правду говорю. Ты до женитьбы красивый был, здоровый. А сейчас? Кожа да кости. Она тебя с работы не ждёт, не кормит тебя нормально. Зачем вам третий? Нищету плодить? Она же не работает, ты один всё тащишь. Рожает и рожает, лишь бы на шее у тебя сидеть. Или она думает, что третьим тебя к себе привяжет?
Слава молчал. В маминых словах было что-то такое, от чего в груди разрастался горячий, горький ком. Потому что он и сам так думал, но не позволял себе произносить это вслух.
– Я тебя как кормила, помнишь? Супы, запеканки, салатик всегда делала, пироги пекла, – продолжала мама. – А она что умеет? Борщ сварит, так тот вода водой! Одними пельменями питаетесь! А ты ещё защищаешь её постоянно.
Слава закрыл глаза. Мама говорила и говорила, и каждое её слово ложилось на уже готовую, нарывающую рану. Она говорила про Свету такое, чего Слава никогда не сказал бы вслух, но что давно зрело в его мыслях. Что Света ленивая. Что она плохо готовит. Что она не следит за домом. Что она его не ценит.
– Ты к маме переезжай, – закончила мама. – Отдохни. Поспи нормально. Я тебе котлет нажарю, как ты любишь. А она пусть одна думает, как жить дальше. Тоже мне, царица нашлась.
Слава повесил трубку и долго сидел на кухне. Потом встал, выключил свет и пошёл в спальню.
Света не спала. Лежала на краю кровати, отвернувшись к стене.
– Свет, – позвал он.
Молчание.
– Света!
– Чего тебе? – голос глухой, чужой.
– Я не готов к третьему.
Света резко села. В темноте он не видел её лица, только силуэт и блеск глаз.
– Да при чём тут «готов» или «не готов»? Это же наш ребёнок! И как бы ни было сложно, это же такое счастье, Слава! Ты вот вообще не бываешь дома и детей видишь, поэтому и понять этого не можешь.
– Я работаю, чтобы вы не голодали! – голос сорвался. – Поэтому и детей не вижу!
– Ты работаешь, потому что не хочешь быть дома! – крикнула Света в ответ. – Ты от нас прячешься! Твоя работа – это твоя отмазка! А я – одна. Всегда одна. С двумя детьми, без мужа, без помощи.
– Не смей так говорить, – процедил Слава.
– А что я не права? Ах, ты уже мамочке позвонил! Пожаловался? Она тебе объяснила, какая я плохая?
Слава промолчал.
– Понятно, – тихо сказала Света. – Как был маменькин сыночек, так и остался.
– Замолчи!
– Сам замолчи. И вообще – если тебе мама дороже, чем жена и дети, можешь идти к маме.
Слава стоял посреди спальни, сжимая кулаки. В груди всё кипело. Он смотрел на женщину, которую когда-то любил, и не узнавал её. Или, может быть, это он сам стал другим.
– Ладно, – сказал он очень тихо. – Раз ты сама этого хочешь, я перееду к маме.
Света не ответила. Она отвернулась обратно к стене, а Слава вышел из комнаты, прошёл в прихожую, нащупал в темноте ключи. Через десять минут он сидел в машине, глядя на освещённые окна своей квартиры. Там, на втором этаже, спали сын и дочь. И там же осталась его жена, которая ждала третьего ребёнка. Он завёл двигатель и поехал к маме.
Мама открыла дверь, обняла его, прижала к себе. Пахнуло домашним пирогом и чем-то старым, детским, безопасным.
– Ничего, сыночек, – сказала она, гладя его по голове. – Ничего. Перебесится твоя Света. А нет – и не надо. Мы с тобой справимся. Ты мой хороший.
Слава закрыл глаза и почувствовал, как тревога отступает. Он не знал, что через три дня вернётся домой за вещами и увидит, что Света уже поменяла замки. Не знал, что сын спросит у него по телефону: «Папа, а ты теперь к нам не придёшь?» Не знал, что Света подаст на развод, даже не попытавшись помириться. Он не знал ничего из того, что его ждало. А может, и знал. Просто не хотел себе в этом признаваться.
Слава переводил деньги раз в неделю. И раз в неделю заезжал после работы к детям. Стоял в дверях бывшей квартиры, чувствуя себя чужим, пока сын Мишка тащил его за руку смотреть новый конструктор, а маленькая Алиса прижималась к ноге и не отпускала.
Света в эти минуты уходила на кухню или в спальню. Не выгоняла, но и не оставалась. Просто исчезала, оставляя его наедине с детьми и своей обидой, которая висела в воздухе как невидимая стена.
– Пап, а ты теперь с нами не будешь жить? – спросил как-то Мишка.
– Буду, – ответил Слава, не глядя в сторону кухни. – Просто нам с мамой нужно разобраться в проблемах.
Он и правда хотел вернуться домой, но не знал, как подойти к Свете, что сказать. Каждое утро он просыпался на мамином диване и думал: «Сегодня позвоню. Сегодня приеду и поговорю». Но когда видел обвиняющий ледяной взгляд Светы, слышал её безразличный голос, язык прилипал к нёбу.
Мама говорила:
– Не лезь, сынок. Сама одумается. Куда она денется с двумя детьми? Ещё и третьего решила рожать.
И Слава слушал маму. Он вообще всегда её слушал.
А потом мама уехала на юбилей подруги в Ставричное. На три дня. Сказала: «Справишься?» Он кивнул. Конечно, справится. Он же мужчина. И в тот же день позвонила Света.
– Слава, – голос Светы был чужой, испуганный. – У меня тонус сильный. Скорая уже едет. Забери детей, пожалуйста.
Слава одевался дрожащими руками, не попадая в рукава. Двадцать минут до их дома – самая долгая дорога в его жизни. У подъезда стояла скорая, мигала синим. Свету увезли, и Слава остался один с детьми. Мишка молчал, Алиса плакала. Слава взял обоих на руки, прижал к себе – Алису слева, Мишку справа, оба маленькие, горячие, живые. Он понятия не имел, что делать дальше.
– Пап, я хочу есть, – сказал Мишка.
– Папа, я пи-пи, – сказала Алиса.
Слава растерянно заморгал.
– Сейчас, сейчас, – засуетился он. – Давайте по очереди.
Он отвёл Алису в туалет, потом полез в холодильник. Макароны, котлеты, суп в кастрюле. Суп он разогрел, но Алиса заявила, что суп «не такой» и расплакалась. Мишка согласился есть только пельмени. Пельменей не было. Слава метался по кухне, открывая шкафчики, пока не нашёл пачку овсяных хлопьев. Сварил кашу. Мишка сказал, что мамина каша лучше. Алиса уснула прямо за столом, уткнувшись носом в тарелку.
Он уложил их спать, укрыл одеялами. Через пять минут Мишка сполз на пол. Через десять Алиса заплакала, потому что «темно». Слава поставил ночник, поднял Мишку, укрыл заново, сел на край кровати и выдохнул.
С утра всё пошло по новой. Алиса проснулась в шесть, Мишка в полседьмого. Мишка хотела мультики, Алиса – хлопья. Слава наливал молоко – пролил. Вытер – Алиса снова пролила, уже специально, потому что «я сама». Мишка залез на стул, упал, заревел. Слава рванул к нему, зацепил чашку с чаем – чай пролился.
– Чёрт, – сказал Слава и тут же зажал рот рукой, потому что Алиса смотрела на него широкими глазами.
– Папа, ты ругаешься, – строго сказала она.
– Прости, – вздохнул Слава. – Папа больше не будет.
К обеду он выглядел так, будто проработал две смены подряд. Глаза красные, футболка в пятнах от каши, волосы дыбом. Он пытался заплести Алисе косички – получилось криво. Он пытался объяснить Мишке, почему нельзя рисовать фломастерами на стене, но Мишка его не слушал. Он пытался найти запасные трусы для Алисы – перерыл весь шкаф, но ничего не нашёл. Свету он боялся волновать – только раз позвонил, она сказала, что «сохраняют».
К вечеру он понял, что не ел сам. И что Мишка уже дважды ударил Алису игрушечным экскаватором. И что Алиса в отместку спрятала пульт от телевизора. И что стиральная машина, которую он включил в первый раз в жизни, издаёт странный гул и не выключается.
– Папа, а когда мама придёт? – спросил Мишка.
– Скоро, – ответил Слава, чувствуя, как подкатывает какая-то дурацкая, непрошеная слабость.
К вечеру он валился с ног, но дети не валились. Они бегали, прыгали, орали, требовали, плакали, смеялись, просили пить, есть, какать, писать, смотреть «Лунтика», обниматься, не обниматься, спать, не спать. Одновременно. Всё сразу.
Слава сидел на кухне, закрыв лицо руками, и думал только об одном: «Как Светка это вывозит каждый день?» И следом, против воли, другое: «Третий ребёнок – это точно слишком».
Мишка уснул мгновенно, раскинувшись звёздочкой. Алиса долго ворочалась, звала маму, плакала, потом затихла. Слава выключил свет и пошёл в спальню, где разом отключился. А через полчаса проснулся оттого, что кто-то забрался к нему в кровать.
– Пап, – шёпотом позвала Алиса. – Пап, я боюсь.
Она забралась к нему, уткнулась носом в шею, обхватила крошечными ручками. Такими тонкими, нежными, как веточки. Слава обнял её в ответ, прижал к себе, почувствовал её запах – детский, молочный, счастливый. Через минуту с другой стороны влез Мишка.
– Пап, я тебя сильно люблю, – сказал он. – Даже когда ты ругаешься.
– И я, – сказала Алиса с другой стороны. – Я больше всех люблю.
И они оба затихли.
Слава лежал в темноте, прижимая к себе сына и дочь, и чувствовал, как что-то огромное, горячее поднимается из груди в горло. Он вспомнил, как держал Мишку в роддоме – крошечного, сморщенного, с кулачками-вишенками. Как плакал тогда от счастья, как обещал ему всё на свете. Как потом, через два года, точно так же держал Алису, и она смотрела на него вдруг осмысленно, будто говорила: «Здравствуй, папа. Я тебя выбрала».
И сейчас – сейчас они лежали с ним, прижимались к нему, доверяли ему, любили его просто так, ни за что.
И он вдруг понял. Понял, почему Света хотела третьего. Не из-за денег, не чтобы его привязать, не от лени. А потому что это – вот это – маленькие ручки, тёплое дыхание, доверие, любовь, которая не спрашивает «а ты заслужил?» – это единственное, ради чего вообще стоит вставать по утрам, работать без выходных, выживать, терпеть и жить.
Он понял, что сам хочет ещё. Что готов. Что теперь он точно готов.
Слава осторожно, чтобы не разбудить детей, вытащил телефон. Нашёл номер Светы и нажал «вызов». Долгие гудки. Наконец, взяла трубку.
– Света, – заговорил он быстро, чтобы не дать себе передумать. – Свет, прости меня, пожалуйста. Я был дураком. Я не понимал… Я только сейчас понял. Я хочу этого ребёнка. Я хочу, чтобы он родился. Я хочу ещё детей. С тобой. Я люблю тебя. Давай всё начнём сначала, пожалуйста.
Тишина.
– Света, ты слышишь меня?
– Слышу, – её голос был сухой, не выражающий ничего.
– Прости меня, – повторил он. – Я правда всё понял.
– Поздно, Слава.
– Что – поздно?
– Не будет третьего ребёнка… И сначала начинать уже нечего…
***
Слава больше не жил у мамы. Он снял однокомнатную квартиру в пятнадцати минутах от Светы и детей. Маленькую, серую, с продавленным диваном и вечно капающим краном. Мама звонила каждый день и каждый день спрашивала одно и то же:
– Сынок, ну когда ты уже вернёшься?
– Мам, я не вернусь, – говорил он.
– Это она тебя настроила, да?
– Никто меня не настраивал, – устало ответил Слава. – Я сам решил.
– Сам он решил. Сыночек, ты погоди. Она тебя съест. Она же ведьма, я тебе сто раз говорила.
– Мам, – голос Славы стал жёстким, какого мама никогда от него не слышала. – Если ты ещё раз назовёшь её ведьмой, я не буду с тобой разговаривать. Вообще. Никогда.
Мама обиделась. Не разговаривала три дня. Потом позвонила сама, как ни в чём не бывало, спросила про его здоровье. Слава ответил коротко и сухо. Он больше не хотел жаловаться. Он хотел жить.
По субботам он забирал детей. Водил Мишку на футбол, стоял за воротами, мёрз и кричал: «Давай, сынок!». Алису водил в парк на карусели. Она каждый раз просила: «Ещё, папа, ещё», и он платил за десятый круг, потому что не мог отказать.
Он учился готовить. Макароны с сыром, омлет и печенье из готового теста. Научился заплетать косички. Научился замечать, что у Мишки температура раньше градусника – по глазам.
– Ты изменился, – сказала Света однажды, когда он привёз детей после выходных.
В её голосе не было тепла, но не было и льда. Говорила она нейтрально, осторожно, как говорят с чужим, который может стать своим, но пока не стал.
– Я стараюсь, – ответил Слава.
Они не говорили о том, что случилось. Слава хотел, но не знал, как начать. Боялся. А вдруг она скажет: «Всё кончено»? А вдруг она уже всё решила, а он просто не хочет этого видеть?
Слава нашёл новую работу. Не ту, где нужно пахать без выходных за копейки, а нормальную. В строительной компании прорабом. Начальник оказался адекватным, платил вовремя и даже премии давал. Слава впервые за много лет вздохнул свободно. Не полностью – где-то в груди всё равно сидела заноза, – но дышать стало легче.
В мае он починил машину. В июне свозил на море Свету и детей. А осенью они снова стали жить вместе. Мама, узнав об этом, не разговаривала с ним две недели. Потом позвонила, поплакала, сказала: «Сынок, ты меня снова бросил». Слава вздохнул и ответил: «Мам, я тебя люблю, но жить я буду с женой». Мама обиженно бросила трубку, но через день уже снова позвонила. Мама не менялась. Зато менялся Слава.
Он занимался детьми. Теперь не только по субботам, а каждый день. Водил в сад, забирал, читал на ночь. Работа не мешала – начальник отпускал пораньше, если нужно. Иногда Слава ловил себя на мысли, что устаёт ещё больше, чем раньше. Но усталость была другая. Правильная.
Света тоже изменилась. Стала мягче, перестала огрызаться, перестала жаловаться. Однажды вечером, когда дети уснули, она подошла к нему, обняла со спины и сказала:
– Спасибо.
– За что? – удивился Слава.
– Что не сдался.
Он развернулся, поцеловал её в макушку и ничего не ответил. Потому что слова были не нужны. Они уже договорились, что родят ещё детей – одного или двух, как получился. Но дети пока не получались. Слава боялся и переживал, но не говорил об этом со Светой, не хотел её расстраивать.
Декабрь выдался снежным. Слава возился с ёлкой – Мишка требовал, чтобы она была «вот такой огромной с синими шарами», Алиса – «маленькую, с розовыми шариками». Компромисс нашли: ёлка до потолка, шарики розовые. Света сидела на кухне. Дети уже спали. Когда ёлка была установлена, Слава пошёл на кухню к Свете.
– Чаю? – спросил он, ставя чайник.
– Слава, – сказала она. – Подойди сюда.
Он подошёл. Она протянула ему что-то белое, маленькое. Тест. Две полоски.
Слава опустился на колени прямо посреди кухни, на холодный линолеум, и заплакал. Света присела рядом, обняла его за плечи.
– Ты что, не хочешь…
– Хочу! – перебил он её. – Очень хочу! Я так боялся, что не получится, что ты больше не сможешь. Из-за того, что я тогда…
– Тише, – она гладила его по голове. – Тише. Всё будет хорошо…
А за окном падал снег, и ёлка в зале переливалась разноцветными огнями, Мишка с Алисой спали в своих кроватках, а маленькая новая жизнь – та, о которой он когда-то сказал «не хочу» – тихо стучала маленьким сердцем. Слава обнимал жену и думал о том, что он – самый счастливый человек на свете…