«После свадьбы Виктории лучше перебраться в общежитие» — сказал он ровно, а я опустила чашку и почувствовала ледяной холод в груди
Это эгоистичное предложение убило моё доверие.
Я держала его подарок — аккуратно свернутый комплект полотенец, перевязанный красивой лентой, — как раз в тот момент, когда Андрей произнес эти слова. Мы сидели на моей кухне, пили чай с сушками и обсуждали, в какой отдел РАГСа лучше подать заявление. Он говорил ровно, мягко, почти заботливо, поэтому сначала я даже не сразу поняла, что именно он предлагает.
— После свадьбы Виктории лучше перебраться в общежитие, — сказал он, неторопливо размешивая чай ложкой. — У них ведь предусмотрено общежитие. Вот и хорошо. А мы будем жить вдвоем, налаживать уже нашу общую жизнь.
Я опустила чашку на стол. Не стукнула ею, не пролила ни капли. Просто поставила — тихо и точно на привычное место, слева от сахарницы. За пять лет после развода у меня уже сложился свой порядок: моя чашка всегда стояла там, а справа обычно ставила свою Виктория.
— То есть как это — в общежитие? — переспросила я, хотя смысл его слов был предельно понятен.
— В самом обычном смысле. — Андрей улыбнулся, и от этой улыбки мне почему-то стало зябко. — Она уже взрослая, студентка. У нее должна быть своя жизнь, а у нас — своя. Я же не предлагаю выгнать ее на улицу. Я говорю о нормальном, разумном варианте. Ты сама рассказывала, что место в общежитии у нее есть, просто ей там не понравилось.
— Не понравилось, — медленно повторила я. — Соседки, постоянный шум, готовить нормально негде.
— Привыкнет. Молодая еще. Мы в ее годы вообще по пять человек в одной комнате ютились — и ничего, выучились, людьми стали.
Он откусил сушку и захрустел так буднично, будто речь шла не о моей дочери, а о том, стоит ли его офису поменять поставщика воды для кулера. Я смотрела на него и пыталась совместить услышанное с тем человеком, которого знала почти год. Андрей, сорок восемь лет, пять лет назад похоронил жену, взрослый сын живет отдельно. Работает мастером участка в строительной фирме. Спокойный, домовитый, рукастый. У меня на кухне он как-то сам поправил дверцу шкафчика, перекошенную еще со времен моего бывшего мужа.
Познакомились мы на собрании жильцов. Он тогда представлял управляющую компанию, которая обслуживала наш дом. Я пожаловалась, что в угловой квартире зимой холодно, а после собрания он сам подошел ко мне и предложил: мол, давайте зайду, посмотрю, что у вас с батареями. Зашел, посмотрел. Оказалось, внутри скопился воздух. Он стравил пробку, радиаторы наконец начали нормально греть. А примерно через месяц мы уже встречались.
Он мне действительно нравился. Не “ну вроде неплохой”, не “пусть будет”, а по-настоящему. С ним было спокойно и просто. После развода я почти не верила, что в сорок пять можно снова построить нормальные отношения — не какие-то встречи на бегу, не переписки “привет-пока”, а что-то серьезное и надежное. А тут рядом оказался взрослый мужчина: с работой, со своим жильем, без бывшей жены, которая маячит за спиной. Его супруги не стало, и я понимала, что это совсем иная история, не похожая на мой развод. Когда Андрей сделал предложение, я согласилась почти сразу. Почти — потому что попросила три дня, чтобы спокойно подумать, как мы будем устраивать общий быт.
Моя квартира была двухкомнатной. Я купила ее уже после развода: первоначальный взнос внесла из денег, полученных при разделе имущества, а остальное взяла в ипотеку. Полностью закрыла ее только в прошлом году. У Андрея была трехкомнатная квартира, доставшаяся от родителей. Мы заранее обсуждали, что, скорее всего, мне будет удобнее переехать к нему: там просторнее. Мою же можно сдавать. Я уже мысленно считала, сколько получится откладывать, если сложить наши доходы. У меня зарплата бухгалтера на производстве — стабильная, но без роскоши. У него, как у мастера участка в управляющей компании, тоже не золотые горы, однако вместе выходило вполне прилично. Я даже прикидывала, что через пару лет мы, возможно, заменим его старую машину, потому что она уже дышала на ладан.
И вот теперь — общежитие.
— Андрей, — произнесла я, стараясь держать голос ровным, — Виктория моя дочь. Она учится и живет со мной. Ей девятнадцать. Ты сейчас предлагаешь мне ради нашего с тобой удобства отправить ее из дома.
— Не отправить, — он перестал жевать. — А предложить ей другой вариант. Для студента общежитие — обычное дело. Ты сама где жила, когда училась?
В этом был весь Андрей: твердая, почти металлическая логика, подкрепленная собственным прошлым. Он и правда когда-то жил в общежитии. И его сын, пока учился в техникуме, тоже там жил — и ничего, вырос нормальным человеком. Только я была не Андреем. А моя дочь — не его сыном.
Я работаю бухгалтером на производстве, в компании, где делают пластиковые окна. Цифры, отчеты, декларации — я привыкла, что в конце месяца каждая сумма должна сходиться до последней копейки. И сейчас я физически ощущала: в нашем разговоре что-то не сходится. Какая-то строка упорно не попадала в итог.
— Виктория — это не “твоя прежняя жизнь”, от которой я требую отказаться, — продолжил Андрей, и было заметно, что слова он подбирает осторожно. — Я понимаю, она твоя дочь. Я ничего против нее не имею. Пусть приходит в гости, пусть остается на выходные, на праздники. Но жить мы должны вдвоем. У нас должна появиться своя семья. Ты, я и наш общий уклад. Пойми, я уже проходил жизнь с постоянной оглядкой на взрослых детей. Мой сын живет отдельно, и это правильно. Дети должны строить свое, родители — свое. Ты сама потом увидишь, насколько так удобнее. Мы сможем вечером спокойно сесть вдвоем, поговорить, включить телевизор и не думать, что за стеной кто-то учит конспекты и просит сделать потише.
Я молчала. Перед глазами были полотенца в нарядной упаковке. Хорошие, плотные, махровые, кремового оттенка. Как-то в разговоре я обмолвилась, что мои старые уже совсем истерлись, и он это запомнил. А теперь тот же самый человек, который внимательно заметил такую мелочь, спокойно говорил мне: пусть твоя дочь переезжает в общежитие.
Мне нужно было ответить. Причем ответить так же точно, как я провожу бухгалтерскую операцию: без лишних эмоций, но по существу. Я не могла сказать “ну хорошо” и сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Но и срываться на крик не собиралась. За свои сорок пять я хорошо усвоила: крик редко что-то решает, он только загоняет проблему глубже.
— Андрей, — я отодвинула чашку чуть дальше, — когда ты делал мне предложение, ты говорил, что принимаешь меня вместе с дочерью.
— Я и принимаю, — он даже развел руками. — Я от нее не отказываюсь. Просто предлагаю нормальное, практичное решение. Посмотри на ситуацию здраво. От общежития ей до университета ближе, чем от моего дома. На дорогу будет уходить меньше времени. В общежитии — своя студенческая среда, общение, подруги. Ей самой там может быть интереснее. А мы с тобой наконец поживем для себя. Скажи честно, ты вообще давно жила для себя?
Я хотела резко ответить: “Это не твое дело”. Но удержалась, потому что это было бы нечестно. Если мы собирались жениться, он имел право задавать такие вопросы. И правдой было то, что для себя я действительно не жила очень давно. Сначала был брак, который оказался совсем не таким, как я когда-то надеялась. Потом развод, дележ имущества, ипотека, работа почти на полторы ставки, чтобы вытянуть ежемесячные платежи. Потом Виктория: школа, репетиторы, выпускной, поступление. Последние годы я существовала от зарплаты до зарплаты, затянув пояс так туго, что, казалось, он вот-вот лопнет. Только закрыв ипотеку, я впервые смогла нормально выдохнуть. И именно тогда в моей жизни появился Андрей.
Но в моем понимании “пожить для себя” никогда не означало начать жизнь, из которой нужно убрать Викторию.