«После свадьбы Виктории лучше перебраться в общежитие» — сказал он ровно, а я опустила чашку и почувствовала ледяной холод в груди
Это эгоистичное предложение убило моё доверие.
Для меня Виктория была не «обстоятельством», с которым можно как-то разобраться, и не временным жильцом в моей квартире.
— Ты, кажется, не видишь самого важного, — произнесла я, стараясь говорить спокойно. — Виктория не просто живёт со мной под одной крышей. Она моя семья. Такая же, какой станешь ты, если мы распишемся. Я не умею разрезать свою жизнь ножницами на две части: вот до брака, а вот после. В день, когда я поставлю подпись в загсе, моя дочь не перестанет быть моей дочерью.
— Да я и не требую, чтобы она перестала ею быть, — Андрей уже заметно заводился. Это было видно по тому, как он принялся вертеть чайную ложку в пальцах. — Я говорю только о нормальной организации жизни. Чтобы всем было удобно. У неё — своя взрослая жизнь, у нас — своя. Что здесь такого оскорбительного?
— Оскорбительно то, — я встретила его взгляд прямо, не отводя глаз, — что ты говоришь о ней как о препятствии. Ты даже не предложил: «Пусть попробует пожить с нами, а там посмотрим». Нет. Ты сказал: «Пусть переезжает». Сразу. Как обязательное условие. Словно моя дочь — это сумка в коридоре, которую надо отодвинуть, чтобы не спотыкаться.
Он перестал крутить ложку и положил её на блюдце — слишком аккуратно, почти демонстративно. Потом тяжело выдохнул.
— Честно, я тебя не понимаю, — сказал он после паузы. — Ты взрослая женщина. У тебя взрослая дочь. Почему ты держишься за неё так, будто ей до сих пор пять? Через пару лет она окончит университет, выйдет замуж или уедет работать, и ты всё равно останешься одна. А я предлагаю тебе не сидеть эти два года в ожидании, а уже сейчас начать нормальную семейную жизнь. Вдвоём. Я что, ей враг? Я ей плохого хочу? Я просто хочу, чтобы у нас был свой дом.
— Он у нас будет, — ответила я. — Но в этом доме у Виктории должна быть своя комната. Всегда. Даже если она станет приезжать туда только иногда. Даже если переедет в другой город. Дверь этой комнаты с моей стороны не закроется никогда.
Андрей замолчал. Я видела: он пытается уловить ход моих мыслей, но внутри у него всё упирается в стену. Его картина мира была куда прямее и проще: двое взрослых людей создают пару, взрослые дети живут отдельно, и все довольны. Для него это не выглядело жестокостью — скорее естественным порядком вещей, потому что именно так было в его жизни. Его сын в девятнадцать уехал учиться в колледж в другом городе, поселился в общежитии, потом устроился на работу, снял жильё и теперь появлялся у отца раз в несколько месяцев. Андрей искренне считал такой сценарий правильным. Возможно, для кого-то он и правда был нормальным. Только не для меня. И не для Виктории.
Ей было четырнадцать, когда мы с её отцом разошлись. Развод оказался не просто неприятным, а изматывающим: споры из-за имущества, скандалы, его попытки выдавить нас из квартиры и оставить ни с чем. В тот период я работала сразу в двух местах. Днём — бухгалтером в фирме, которая занималась окнами, а вечерами брала подработки: вела первичку у мелких предпринимателей, ФОПов, которым нужно было привести в порядок накладные, акты, счета и все эти бесконечные бумажки.
Виктория видела, как я возвращаюсь домой ближе к десяти вечера, снимаю обувь, почти не чувствуя ног, и вместо того чтобы лечь, снова сажусь за компьютер. До часу ночи я сводила цифры для очередного предпринимателя, торгующего автозапчастями, а она молча ставила рядом тарелку с ужином. Готовить она научилась сама — не потому, что я так решила, а потому, что жизнь вынудила нас обеих быстро повзрослеть. И ни разу, ни единого раза она не упрекнула меня в том, что меня слишком мало рядом.
Когда пришла пора выбирать университет, Виктория могла поступать в Киев. Баллы позволяли, шансы были хорошие. Но она выбрала наш городской вуз и сказала только:
— Мам, я хочу быть поближе к тебе.
У меня тогда защипало в глазах, но я не позволила себе расплакаться при ней. Лишь сказала:
— Выбирай то место, где тебе будет лучше. На меня не оглядывайся.
Она поступила на бюджет на факультет прикладной информатики. И каждый день ездила на занятия через весь город — с двумя пересадками, в переполненном транспорте, туда и обратно.
Общежитие у университета, конечно, было. Только это было старое общежитие коридорного типа: комнаты на троих, одна кухня на весь этаж, плита почти всегда занята, в коридорах постоянный шум, крики, разговоры, чьи-то гости до ночи. Учиться там было почти невозможно: то соседки включали музыку, то кто-то приводил компанию, то начинались бесконечные разговоры за стеной. Виктория попробовала продержаться там первые два месяца. Потом вернулась домой бледная, вымотанная, с синяками под глазами.
— Мам, я там вообще не сплю, — сказала она тогда. — Заниматься невозможно. И вещи пропадают. То шампунь кто-то заберёт, то зарядку.
Я даже не стала читать ей лекции о самостоятельности.
— Возвращайся домой, — сказала я.
И она вернулась. Да, дорога до университета занимала у неё почти три часа в день. Зато дома она могла нормально высыпаться, спокойно готовиться к парам и есть не то, что удалось перехватить на бегу, а обычную человеческую еду.
И теперь мужчина, за которого я собиралась выйти замуж, предлагал мне снова отправить её туда, откуда она буквально сбежала от усталости.
— Андрей, — я поднялась из-за стола и подошла к окну.
Во дворе всё было до смешного буднично: детская площадка, ряд припаркованных машин, женщина с хозяйственной тележкой возвращалась из магазина. Мир за стеклом жил своей спокойной жизнью, а у меня внутри всё сжималось.
— Когда у тебя родился сын, ты ведь хотел, чтобы ему было хорошо, правда? Ты заботился о нём, откладывал деньги на его учёбу, переживал, когда он болел. А теперь представь: приходит кто-то и говорит тебе — пусть твой сын поживёт в условиях похуже, зато нам с тобой будет удобнее. Что бы ты ответил?
— Мой сын взрослый и давно живёт отдельно, — сухо произнёс Андрей. — Я в его жизнь не вмешиваюсь.
— Ты не вмешиваешься, потому что он сам так выбрал. А если бы не выбрал? Если бы ему понадобилась твоя поддержка? Ты бы сказал: «Разбирайся сам»?
Он задумался. Я поняла, что попала именно туда, куда он сам смотреть не хотел. С сыном у него отношения были хорошие — я это знала. Тот звонил примерно раз в неделю, иногда приезжал, Андрей говорил о нём с гордостью, хоть и пытался делать вид, будто относится ко всему с мужской сдержанностью.
— Если бы ему действительно нужна была помощь, я бы помог, — наконец признал он. — Но поддержать временно — это одно. А годами жить вместе — совсем другое. Я не хочу делить дом с чужим взрослым ребёнком. Это тоже будет мой дом, и я имею право на спокойствие и комфорт.
— Чужим, — медленно повторила я. — Вот теперь ты сказал главное. Для тебя Виктория — чужой взрослый ребёнок. А для меня она — мой ребёнок. Не чужой. Мой.
— Я не так выразился, — он поморщился, будто сам услышал в своих словах лишнюю резкость. — Я имел в виду, что она не наша общая дочь. Она твоя дочь от первого брака. Я не должен становиться ей отцом, тем более ей девятнадцать. Но и жить с ней в одной квартире, если мне от этого неуютно, я тоже не обязан. Я вправе выбирать, с кем мне строить быт.
— Конечно, вправе, — я отвернулась от окна и посмотрела на него. — Ровно так же, как и я вправе выбирать. И мой выбор — Виктория.
— Ты сейчас серьёзно? — Андрей резко поднялся из-за стола. — Ты готова поставить крест на нашей свадьбе только потому, что я прошу твою взрослую дочь пожить отдельно? Ей не пять лет. Она уже не маленькая. Она способна сама о себе позаботиться.
— Способна, — тихо согласилась я. — Но я не хочу, чтобы она делала это ценой здоровья. Ей нужно учиться, спать, нормально питаться. Ты рассказывал, что в молодости жил в общежитии чуть ли не впятером в комнате и ничего страшного. Но Виктория — не ты в двадцать лет. Ей тяжелее даются такие условия. Через месяц она снова будет ходить как тень. Ты вообще об этом подумал?
— Да у половины студентов то же самое из-за учёбы и нагрузок, — Андрей скрестил руки на груди. — Это не причина держать дочь возле себя до седых волос.
— До седых волос? — я невесело усмехнулась. — Ей девятнадцать, Андрей, не девяносто. Она учится на втором курсе. Через два года получит диплом, найдёт работу и, скорее всего, правда начнёт жить отдельно. Ты не можешь подождать всего два года? Если ты действительно хочешь быть со мной, за это время ничего не разрушится. А если для тебя два года — непреодолимая жертва, значит, тебе нужна не я, а удобная женщина без «лишних» привязанностей.
Он стоял посреди моей кухни — большой, напряжённый, упрямо сжавший челюсти, и я видела, как в нём одновременно поднимаются обида и желание настоять на своём.