«Артём, ты ведь сам говорил, что мы наконец-то сможем здесь нормально расслабиться, а не прыгать между грядками! Тут же шагу сделать нельзя: какие-то банки, пузырьки, ящики с землей повсюду» — Виктория в раздражении воскликнула, заглушив весенний птичий щебет
Наглое вторжение гостей разрушило долгожданную тишину.
— Хулиганка! — не удержалась Ирина Николаевна, бросив это слово так, будто уже вынесла приговор.
Татьяна Павловна даже бровью не повела. Вместо того чтобы оправдываться или повышать голос, она сунула руку в карман лёгкой куртки, достала мобильный и спокойно протянула его сватье.
— Звоните, — ровно сказала она. — Прямо при мне. Номер, если вдруг запамятовали, сто два. Приедет полиция, и тогда мы вместе разберёмся по документам. Я покажу выписку из Государственного реестра вещных прав на недвижимое имущество, где ясно указано: этот дом и этот участок принадлежат только мне. Артём здесь не зарегистрирован и никаких прав на эту недвижимость не имеет. Юридически — никаких.
Она умолкла на несколько секунд, наблюдая, как уверенность медленно сползает с лица Ирины Николаевны, оставляя после себя растерянность и злость.
— А потом, — продолжила Татьяна Павловна уже тише, но от этого её голос прозвучал ещё жёстче, — заявление напишу я. Встречное. За порчу моего имущества, за самоуправство на частной территории и за уничтожение посадочного материала. Сумму ущерба я посчитаю не символическую. У меня и чеки на семена есть, и на грунт, и на удобрения. Так что подумайте сами: к кому у полиции возникнет больше вопросов? К хозяйке, которая работает на своей земле, или к гостям, которые распоряжаются чужим трудом как мусором?
На участке стало так тихо, что эта тишина будто звенела в воздухе. С мангала доносилось лишь едва слышное шипение: жир с забытых шампуров падал на угли и тут же вспыхивал маленькими искрами.
Ирина Николаевна приоткрыла рот, собираясь возразить, но слов не нашла. Она прекрасно поняла: давить больше нечем. Закон был не на её стороне. Вся её прежняя напористость держалась только на нахальстве и надежде, что пожилая женщина, как обычно, промолчит, уступит и проглотит обиду ради сына.
— Мам… ну зачем так сразу, какая ещё полиция, — глухо пробормотал Артём, опустив глаза. — Мы же не чужие.
— Не чужие люди не выбрасывают чужой труд на свалку, сынок, — сухо ответила Татьяна Павловна. — У вас есть пятнадцать минут. Соберите вещи, разберите мангал, заберите покрывало и освободите мой участок.
Виктория резко вскинула голову и возмущённо ахнула.
— То есть ты нас выгоняешь? Вот так? Почти ночью? Прекрасно! Можешь не переживать, больше мы сюда ни ногой! Артём, пошли немедленно. Я в этом сумасшедшем доме ещё минуту оставаться не собираюсь!
Она метнулась к пледу, с гримасой отряхнула свою сумочку от налипших комьев влажной земли, схватила корзину с едой и, демонстративно не оглядываясь, зашагала к калитке. Ирина Николаевна, вполголоса сыпля проклятиями и причитая, что её ноги больше не будет «в этой дыре», подхватила чемодан на колёсиках и покатила следом. Колёса с противным скрежетом прошлись по плитке, оставляя на ней новые грязные полосы.
Артём ещё какое-то время стоял возле мангала, ссутулившись и не зная, куда деть руки. Сейчас он выглядел не грозным защитником семьи, а растерянным мальчишкой, которого застали за дурным поступком.
— Мам… ну как же так, — выдавил он наконец. — Праздники ведь…
— Собирай мангал, Артём, — не оборачиваясь, сказала Татьяна Павловна. — И езжай за женой. Ей, кажется, воздуха не хватает. В городе подышит.
Этими словами она поставила точку. Повернувшись к сыну спиной, Татьяна Павловна подошла к веранде, взяла веник и стала неторопливо сметать с плитки землю. Движения её были размеренными, почти спокойными. Она не суетилась, не ворчала, не пыталась продолжать спор. Просто возвращала дому прежний порядок — сантиметр за сантиметром.
За спиной звякал металл: Артём разбирал мангал. Потом хлопнула крышка багажника машины, стоявшей за забором. Через минуту двигатель недовольно взревел, колёса зашуршали по поселковой дороге, и звук автомобиля начал удаляться. Сначала он ещё цеплялся за вечерний воздух, потом стал глуше, слабее — и наконец совсем растворился в тишине.
Лишь убедившись, что они уехали, Татьяна Павловна поставила веник к стене. Лопату она прислонила рядом, а сама медленно прошла к компостной куче и опустилась на колени прямо на сырую землю.
Осторожно, почти с материнской бережностью, она начала разбирать помятые зелёные стебельки. Большая часть рассады была испорчена безвозвратно: тонкие ростки переломаны, торфяные стаканчики расплющены, земля перемешана с мусором. Но на самом дне, каким-то чудом не попав под тяжёлые ботинки невестки, нашлось несколько целых кустиков «Чёрного принца» и пара крепких ростков сладкого перца.
Татьяна Павловна аккуратно переложила спасённые растения в пластиковый поддон. Ладони у неё были в земле, колени промокли и испачкались, но внутри впервые за весь этот бесконечный день стало легко. Не радостно даже — спокойно. Она не просто прогнала наглых гостей. Она защитила своё: свой дом, свой труд, своё право жить так, как считает нужным.
Вернувшись на веранду, она расставила уцелевшие ростки на подоконнике и включила фитолампу. Мягкое фиолетовое сияние разлилось по чистым доскам, будто выдавливая из углов остатки неприятного вечера. Завтра она съездит в садовый центр, купит новые семена, возьмёт немного рассады у соседки, которая каждый год сажала с запасом. Дачная жизнь не заканчивается из-за чужой бесцеремонности.
Потом Татьяна Павловна тщательно отмыла руки под рукомойником с подогревом, заварила себе свежий чай с мятой, сорванной тут же, возле крыльца, и вышла на улицу.
Вечер мягко лёг на дачный посёлок прохладным покрывалом. Где-то далеко лениво тявкнула собака. В траве осторожно зазвучали первые весенние сверчки. Воздух пах мокрой землёй, набухающими почками и смолистой хвоей. Татьяна Павловна задержала взгляд на неровно перекопанном куске газона посреди участка.
«А место-то и правда удачное для кабачков, — подумала она, сделав маленький глоток горячего душистого чая. — Солнечное. Завтра докопаю».
Вокруг стояла густая, полная и удивительно уютная тишина. И теперь Татьяна Павловна знала совершенно точно: нарушить её покой больше никто не посмеет.