Это было болезненно, но неподдельно правильное решение.
Небо было ясное, по-настоящему майское — тёплое, светлое, почти праздничное.
А я почему-то думала не о дороге. Думала о пирогах. О том, как мы приедем, едва успеем снять обувь, а меня уже позовут на кухню. Дети кинутся искать ту самую кошку, Андрей найдёт себе какое-нибудь дело во дворе или в доме, а я снова окажусь возле стола с мукой, скалкой и тестом. Пять дней. Плита. Дети. «Присмотри за ними», «ты опять не так сделала», «Андрей такое не ест», «молодец, стараешься, но тебе ещё учиться и учиться».
Тридцать пятый километр.
Перед глазами почему-то всплыла та запеканка, выброшенная в мусор. Потом — рагу с вином. Пирог, который в первый же вечер убрали в холодильник, будто он был лишним. Хлеб, который я нарезала аккуратными одинаковыми ломтями при двенадцати гостях, потому что мне больше просто не оставили никакого занятия.
Двадцать три поездки. Семь майских праздников. Сотни моих «спасибо», на которые в ответ не звучало ничего.
Сорок третий километр.
И тут до меня дошло. Не резко, не как прозрение. Скорее как усталость, которая копилась годами и наконец получила право быть названной вслух. Она никогда этого не скажет. Никогда. Так же очевидно, как то, что Егор предпочитает мягкие штаны, а вдоль этой трассы растут берёзы. Галина Павловна не поблагодарит — потому что не умеет. Или потому что не видит в этом необходимости. Или потому что я для неё чужая и чужой останусь, сколько бы варенья ни сварила и сколько бы пирогов ни привезла.
До её дома оставалось ещё пятьдесят семь километров. Впереди были пять дней. И кухня.
Я включила указатель поворота, плавно съехала к обочине и выключила двигатель.
Наверное, полминуты я просто сидела неподвижно. Сзади стало тихо: Егор убавил звук на планшете.
— Мама не туда едет, — сообщил он.
— Мы возвращаемся домой, — сказала я.
— Как домой? — Полина оторвалась от блокнота. — Мы же к бабушке собирались.
— Мы едем домой, — повторила я.
Она долго смотрела на меня, а потом тихо спросила:
— Ты плачешь?
— Нет, — ответила я. — Всё нормально.
Я развернула машину и снова выехала на дорогу, только уже в обратную сторону.
Андрей позвонил минут через пять. Я не взяла трубку. Следом пришло сообщение: «Наташ, вы где?» Я не стала отвечать. Он позвонил ещё раз, и тогда я всё-таки нажала на кнопку.
— Что случилось? — в голосе у него было напряжение. — Мама звонит, вас нет.
— Мы едем обратно.
— Наталья. Зачем?
— Я не смогла, — сказала я. — Семь лет могла. А сегодня — нет.
На том конце повисла длинная тишина.
— Там Вера. Пироги. Мама ждёт.
— Я знаю. Если хочешь, поезжай сам. Я тебя не останавливаю.
— Ты вообще понимаешь, что сейчас делаешь?
— Да, — спокойно ответила я. — Возвращаюсь домой.
И отключилась.
Егор спросил, можно ли снова включить мультфильм. Я кивнула. Полина что-то рисовала в своём блокноте. Я держала руль и почти ни о чём уже не думала. Просто ехала — ровно, молча, обратно.
Дома я первым делом разобрала сумки. Вещи разнесла по шкафам. Продукты убрала в холодильник. Шесть банок варенья поставила в кладовку. Торт оставила на кухонном столе.
— А торт можно? — тут же оживился Егор.
— Можно, — сказала я.
И мы ели медовик в три часа дня, во вторник, без гостей, без повода и без праздничной скатерти. Дети радовались так, будто им устроили настоящий праздник. Полина заявила, что вкуснее торта в жизни не пробовала. Егор дважды попросил ещё кусочек.
Андрей вернулся вечером. К матери он всё-таки съездил один. Дети к тому моменту уже почти забыли о несостоявшейся поездке и смотрели мультфильм в комнате. Андрей сел за кухонный стол и сказал:
— Объясни мне.
И я объяснила.
В первый раз за семь лет — не обрывками, не намёками, не устало махнув рукой. Рассказала всё. Подробно. Без пауз, без сглаживания. Про рагу с вином. Про запеканку, которую я готовила полтора часа с Полиной на руках, а потом увидела в мусорном ведре. Про пирог, оказавшийся в холодильнике в первый же вечер. Про салат и смех при двенадцати людях. Про это снисходительное: «Старательная девочка, учись ещё». Про фразу: «Не всегда же ты должна защищать её от меня». Про три часа сегодняшнего утра. Про четыре часа, потраченные на торт накануне вечером. Про шесть банок варенья, которые теперь стояли у нас в кладовке.
Он слушал. На этот раз действительно слушал. Не перебивал, не вставлял привычное «ну ты же знаешь, мама такая».
— Почему ты раньше мне этого не говорила? — спросил он наконец.
— Говорила, — ответила я. — Просто ты слышал только то, что тебе было удобно слышать.
Он промолчал.
В ту ночь мы не ругались. Не выясняли отношения до крика, не хлопали дверями. Просто легли в кровать, каждый на свой край, и ещё очень долго не могли уснуть.
С тех пор прошло три недели.
Галина Павловна мне не звонит. Андрею — звонит. Говорит, что я «отняла у внуков бабушку» и что она «не понимает, чем заслужила такое». Вера Сергеевна, как передал Андрей, «была потрясена». Всем знакомым Галина Павловна теперь рассказывает, что невестка «бросила» её в день рождения.
Андрей ездит к ней по выходным один. Иногда берёт детей, если они сами хотят. Полина однажды согласилась, увидела кошку и вернулась довольная. Егор больше не просился.
Кажется, Егор вообще уже забыл то первомайское утро. В пять лет несостоявшаяся поездка — просто несостоявшаяся поездка. Полина как-то спросила:
— Мам, а летом мы к бабушке поедем?
Я ответила:
— Посмотрим.
Она кивнула и убежала гулять.
Шесть банок варенья всё ещё стоят в кладовке.
Иногда я ловлю себя на мысли: вдруг Галина Павловна всё-таки изменится? Вдруг позвонит и скажет не привычное «я же ничего плохого не сделала», а что-то другое? Но я почти уверена: не позвонит. Или позвонит именно затем, чтобы произнести эту фразу.
Может быть, мне надо было выдержать ещё. Снова везти торты. Снова варить варенье. Снова улыбаться, пока кто-то смеётся над моим салатом. Может, семья и устроена так: молчать, терпеть, привыкать.
Только я больше не смогла. Доехала до сорок третьего километра — и не смогла.
Андрей говорит, что мать обиделась «по-настоящему». Что раньше такого никогда не случалось. Что я «испортила праздник». Я слушаю его и думаю: а разве каждый раз не портилось что-то другое? Тихо, незаметно, год за годом, приезд за приездом. Просто кроме меня этого никто не видел.
Я не знаю, что будет дальше. Возможно, Андрей всё-таки уговорит меня поехать летом. Возможно, она однажды сама наберёт мой номер. А может, ничего вообще не изменится, и мы так и будем жить: она — у себя, я — у себя, Андрей — между нами.
Только банки с вареньем по-прежнему стоят в кладовке. Одну я открыла на прошлой неделе. Дети намазали варенье на хлеб и сказали, что очень вкусно.
Я перегнула? Или развернуться нужно было намного раньше?