«что будет писать, что не пропадёт» — поклялся он на прощание и не написал ни разу
Жалко, что прошлое так жестоко возвращается.
Осень уже вступила в свои права: с неба тянулась тонкая дождливая пелена, под ногами темнели мокрые листья. Андрей Павлович наблюдал за женщинами с колясками, за стариками, выгуливавшими собак, за школьниками, которые тащили на плечах тяжёлые рюкзаки. И, что удивительно, впервые за долгое время ему не казалось, будто он здесь чужой.
К вечеру Светлана пришла к нему в гостиницу. Они спустились в небольшое кафе неподалёку и там поужинали. После смены она выглядела утомлённой, но разговор, в отличие от первой встречи, уже не цеплялся за неловкие паузы. Она рассказывала о больных, о новых правилах в поликлинике, о вечной нехватке времени. Он отвечал историями о своём селе, о соседях, о зимах, когда дороги так заносит снегом, что без трактора не выбраться.
— Приезжай ко мне летом, — неожиданно предложил он. — Дом просторный, баня есть. Речка недалеко. Тишина такая, что поначалу даже непривычно.
Светлана слегка приподняла брови.
— Вы это меня к себе зовёте?
— А почему нет?
— Да я не против… Просто странно. Мне казалось, вы пробудете здесь пару дней и уедете обратно.
— Не хочу, чтобы всё закончилось так быстро, — негромко произнёс Андрей Павлович. — Мы ведь только начали.
Она опустила глаза в чашку.
— Поймите, я не могу вдруг взять и полюбить вас. Для меня отец — это не просто человек, от которого я родилась. Это другое. Чувство не появляется по приказу. Оно должно само вырасти.
— Значит, пусть растёт, — сказал он. — Медленно, как получится. Я подгонять не стану.
Светлана усмехнулась уголком губ.
— Настойчивости вам не занимать.
— Так ты, видно, в меня пошла.
Она покачала головой, но улыбку скрыть не смогла.
В этом городе Андрей Павлович задержался ещё на три дня. Каждый вечер Светлана приходила к нему: они ели в недорогих кафе, гуляли по улицам, подолгу разговаривали. Он впервые рассказал ей о себе без оправданий и красивых слов. О беспутной молодости, о пьянках, о глупостях, за которые потом было стыдно. О том, как с годами взялся за ум. О жене, которую действительно любил. О дочери, выросшей уже совсем в другой жизни.
— Вы были человеком непростым, — сказала однажды Светлана. — Но всё-таки сумели измениться.
— Сумел, — кивнул он. — Только не всё за собой подчистил.
— Что вы имеете в виду?
— Вот это всё. Тебя. Ирину. То, что осталось недосказанным.
Светлана помолчала.
— С мамой вы разговаривали?
— Разговаривал. Она меня, можно сказать, выставила.
— Она имеет на это право.
— Ты её оправдываешь?
— Разумеется. Она моя мать. Родила меня, отдала, а потом всю жизнь несла это внутри. Я её не виню. И вам не советую.
— Я её и не виню, — устало сказал он. — Я себя… — Он не закончил, только махнул рукой.
В последний вечер они сидели на вокзале и ждали поезд. Светлана принесла ему свёрток с пирожками.
— Возьмите в дорогу, — сказала она. — На перроне ничего нормального не купите, а вы потом наверняка проголодаетесь.
— Спасибо тебе.
Он смотрел на неё и вдруг с болезненной ясностью понял: уезжать не хочется. Совсем. Впервые за много лет в его жизни появилось что-то такое, ради чего хотелось задержаться, остаться, не отпускать.
— Света, — хрипловато позвал он. — Приезжай летом. И Даниила бери. Познакомитесь.
— С кем?
— С моей дочерью.
— А… — Она тихо усмехнулась. — Всё это как-то непривычно. Я ведь их совсем не знаю.
— Узнаешь. Всё-таки родня.
— Вы произносите это так просто: «родня», «семья». А у меня внутри всё запутано.
— У меня проще, — ответил Андрей Павлович. — Мы свои. А остальное со временем приложится.
Светлана долго смотрела на него, и во взгляде её уже не было прежнего холода. Там теплилось что-то осторожное, ещё не названное.
— Может быть, — сказала она наконец. — Но обещать не буду.
Подали поезд. Она поднялась, постояла секунду, а потом неловко, коротко обняла его.
— Пиши мне, — попросил он, и голос его сорвался. — Или звони.
— Хорошо. А вы берегите себя.
— Постараюсь.
Он вошёл в вагон. Состав дрогнул, медленно пополз вперёд. Андрей Павлович стоял в тамбуре и смотрел, как под мелким дождём на перроне сутулится женщина и машет ему рукой. Его кровь. Его поздно найденная дочь.
Потом он вернулся в купе, сел у окна и долго глядел на низкое серое небо. В голове вертелось: «Ну вот. Теперь и умереть не страшно».
Но через минуту он сам себя поправил: нет, теперь как раз надо начинать жить.
Телефон коротко звякнул. На экране высветилось сообщение: «Доедете — напишите. Светлана».
Он набрал: «Напишу».
И спрятал телефон в карман.
Спустя месяц Андрей Павлович снова приехал в Полтаву. Снял квартиру на неделю. Светлана поначалу удивилась, но потом словно привыкла к его появлению. Они опять гуляли, беседовали, спорили о пустяках — например, сколько соли класть в огурцы, чтобы вышло правильно. Однажды она даже познакомила его со своей подругой.
А ещё через полгода он уже стоял на вокзале в своём посёлке и встречал Светлану. Она вышла из вагона с дорожной сумкой, оглянулась, заметила его и улыбнулась — открыто, легко, по-настоящему.
— Ну что, показывайте своё хозяйство, — сказала она.
Они пошли по пыльной дороге к дому: мимо покосившихся заборов, мимо старых яблонь, мимо соседских дворов. Шли рядом, не спеша. И Андрей Павлович думал, что жизнь — она такая: длинная, кривая, с ухабами, с ямами, с крутыми поворотами. Но если рядом кто-то идёт, уже не так страшно.
Во внутреннем кармане у него лежало письмо от Ирины. Совсем короткое, всего несколько строк: «Спасибо, что тогда приехал. Я, наверное, долго тебя ненавидела. А теперь уже не знаю. Может, и не ненавидела вовсе. Может, просто болело. Теперь отпустило. Живи, Андрей».
Перед сном он ещё раз перечитал это письмо и убрал в ящик стола. Туда же, где лежала старая фотография, на которой ему было двадцать пять.
Вот и всё.
Теперь можно было жить.