«Она ведёт себя так, словно у неё вообще нет семьи» — сказала Татьяна с горечью, упрекая Андрея
Ложь болезненна, а равнодушие — подло.
— Тише, — произнесла она глухо, но твёрдо. — Я сказала: тише. Сейчас ты берёшь себя в руки, подписываешь все бумаги, которые нужно подписать, и едешь домой. А завтра уже будем думать, как жить дальше.
— Никуда я с вами не поеду! — Полина резко дёрнулась, будто её ударили. — Я к Виктории уеду! Ты мне больше не командир!
— Прекрасно, — Татьяна медленно кивнула. — Поезжай к Виктории. Можешь хоть на другой конец страны. Но машину ты больше не увидишь, пока я жива. И учёбу мы с отцом оплачивать тоже не станем. Ты ведь требовала самостоятельности? Вот и получай её целиком. Без наших денег, без автомобиля, без всего того, что ты называешь «давлением» и «контролем». Посмотрим, как долго тебе это понравится.
Полина уже набрала воздуха, собираясь что-то выкрикнуть, но Виктория схватила её за рукав и быстро прошептала ей что-то на ухо. Лицо Полины передёрнулось. Она всхлипнула, отвернулась к стене и больше ничего не сказала.
Бумажная волокита тянулась ещё почти час. Татьяна с Андреем стояли в коридоре, пока дочь подписывала протоколы и слушала строгие объяснения инспектора. Когда всё наконец закончилось, Полина прошла мимо родителей, даже не взглянув в их сторону, вышла из отделения вместе с Викторией, села в вызванное такси и уехала.
— Ты была права, — тихо сказал Андрей, когда они возвращались домой. — Я слишком много ей позволял. Надо было раньше поставить границы. Жёстче.
— Раньше, — устало отозвалась Татьяна. — Вот именно. А теперь, кажется, уже поздно. Она нас ненавидит. И я совершенно не понимаю, что с этим делать.
На следующий день Татьяна всё же набрала номер приёмной комиссии и забрала документы. Полина за своими вещами не появилась — вместо неё пришла Виктория. Татьяна молча вынесла сумки, передала их и закрыла дверь, не задав ни одного вопроса.
Через неделю позвонила мать Виктории. Голос у неё был напряжённый, срывающийся почти на шёпот.
— Татьяна Сергеевна, вы вообще знаете, что ваша дочь оказалась в полиции? Мне Виктория всё рассказала. Я пыталась с ней поговорить, но она даже на порог меня не пустила. Заявила: «Ты такая же, как её мать, только душить умеешь». А мой бывший, представляете, уже оплатил адвоката для вашей Полины! Сказал, что девочкам нужна поддержка. Какая поддержка, если они вытворяют такое?
— Знаю, — ответила Татьяна. — Я была там в тот вечер. Теперь Полина живёт у вас, точнее, в квартире вашего бывшего мужа. А от нас помощи больше не будет.
— И вам не страшно, что она совсем сорвётся?
— Страшно, — честно сказала Татьяна. — Так страшно, что иногда дышать трудно. Но если я и дальше буду тащить её за собой силой, она утонет окончательно. Может, когда набьёт себе шишек, что-то поймёт. А может, и не поймёт. Я больше не знаю, как её спасать.
— Я тоже не знаю, — выдохнула мать Виктории. — Похоже, мы с вами в одной яме.
— В одной, — согласилась Татьяна. — Только от этого не легче.
После этого разговора она зашла в комнату дочери. Комната стояла пустая и непривычно тихая. На ковре сиротливо лежал вывернутый носок, на тумбочке рядом с засохшей кружкой валялся раскрытый блокнот. Татьяна взяла его почти машинально и пролистала несколько страниц: неровные строчки, рисунки на полях, какие-то обрывки мыслей.
На последнем исписанном листе крупными буквами было выведено: «Я никто. Они хотят, чтобы я стала кем-то, а внутри у меня пусто». Ниже, уже мелким почерком, стояла приписка: «Может, я найду себя, если перестану изображать того, кем не являюсь».
Татьяна долго держала блокнот в руках. Потом закрыла его и аккуратно положила туда же, где он лежал. И только тогда её ударила простая, горькая мысль: Полина давно кричала о своей растерянности, только никто по-настоящему её не услышал.
Прошёл один месяц, потом второй, затем третий. Полина не звонила. О её жизни Татьяна узнавала от матери Виктории: девочки устроились в кофейню, адвокат сумел добиться, чтобы Полину не лишили водительских прав — всё закончилось большим штрафом и общественными работами. Виктория по-прежнему жила за счёт отца, а Полина, кажется, записалась на курсы графического дизайна.
Татьяна слушала эти новости и не понимала, что должна чувствовать. Радость? Боль? Обиду? Её дочь жила. Двигалась куда-то. Что-то пробовала. Но всё это происходило уже без неё.
В конце ноября, около девяти вечера, зазвонил телефон. На экране высветилось имя: «Полина». Татьяна смотрела на него несколько секунд и только потом приняла вызов.
— Привет, мам.
— Привет.
— Ты сейчас можешь говорить?
— Могу. Что-нибудь случилось?
— Нет. Ничего страшного. Я просто хотела спросить… ты завтра дома?
— Дома. А что?
— Можно я приеду? Поговорить. Я эти три месяца много думала и, кажется, начала кое-что понимать.
Татьяна застыла, боясь спугнуть этот хрупкий момент.
— Конечно. Во сколько тебя ждать?
— К двенадцати. Только, мам… я хочу просто поговорить. Нормально. Как взрослые люди.
— Хорошо, — сказала Татьяна. — Я буду ждать.
На следующий день Полина приехала ровно в полдень. Татьяна открыла дверь и на секунду растерялась: дочь стояла без привычного яркого макияжа, в обычном свитере, с собранными в хвост волосами. Она выглядела моложе, уставшей и какой-то настоящей.
— Привет, — Полина неловко улыбнулась. — Чайник ещё горячий?
— Только закипел. Проходи.
Они устроились на кухне. На столе стояли две чашки, заварник и тарелка с печеньем. Полина обхватила кружку обеими ладонями и долго смотрела в чай, словно собиралась с силами.
— Говори, — мягко сказала Татьяна.
Полина глубоко вдохнула.
— Я правда много думала. О тебе, о папе, о Виктории. И поняла кое-что. Мам, ты была права. Не во всём, нет. Но во многом. Я действительно повелась. Мне казалось, что у Виктории свобода, а у нас дома — клетка. А оказалось, что это не свобода. Это пустота, которую её отец пытается заглушить деньгами.