«Она ведёт себя так, словно у неё вообще нет семьи» — сказала Татьяна с горечью, упрекая Андрея
Ложь болезненна, а равнодушие — подло.
— Ты всё время твердишь: «я ради тебя стараюсь, я тебя люблю», — продолжала Полина, словно уже не могла остановиться. — А на деле тебе нужна не я, а аккуратная витрина. Дочь без троек, поступление в приличный университет, правильный парень, потом свадьба, дети — всё по плану. И ваше вечное «мы столько в тебя вложили» — это не про любовь. Это про обязанность быть такой, какой вы меня придумали.
— Ты закончила? — сквозь зубы спросила Татьяна.
— Нет, не закончила. Виктория хотя бы дала мне понять, что можно просто жить и не чувствовать себя вечной должницей. Можно ошибиться — и тебя потом месяцами не будут грызть за это. Можно не знать, куда идти дальше, и от этого ты не становишься пропащим человеком. Ты мне дала почти всё, мам. Кроме одного: права ошибаться. И права не иметь готового ответа.
— Потому что за ошибки потом расплачиваются! — голос Татьяны сорвался, в нём впервые зазвучала не злость, а страх. — Ты думаешь, я сама никогда не оступалась? Думаешь, рядом со мной не было людей, которые тянули вниз? Я просто пыталась защитить тебя!
— От чего защитить? От нормальной жизни? — Полина горько усмехнулась. — Ты так меня берегла, что я теперь не понимаю, где во всём этом я сама. Во мне одни твои планы, твои тревоги, твои ожидания. А настоящая я где? Может, её вообще уже нет. Может, ты своей заботой просто задавила её.
Татьяна на мгновение зажмурилась. Перед внутренним взглядом одна за другой вспыхнули картинки: маленькая Полина в три года, бросающая хлеб уткам; розовый велосипед с блестящими кисточками на руле; первое злое детское «я тебя ненавижу». И теперь — взрослая девушка с чужим лицом, резкая, холодная, смотрящая на мать почти с ненавистью.
— Ладно, — произнесла Татьяна после паузы, заставив себя говорить ровно. — Пусть будет по-твоему. Скажи прямо: чего ты хочешь? Не вообще, не когда-нибудь, а сейчас.
Полина, явно не готовая к такому вопросу, сбилась:
— Я хочу передышку. Не поступать в этом году. Пойти работать. Разобраться, что мне вообще нужно. Может, подам документы через год.
— А жить ты где собираешься?
— У Виктории. Её отец сказал, что не против.
— Ясно, — Татьяна медленно кивнула. — Значит, всё уже решили, только меня поставили перед фактом. Хорошо. Тогда завтра утром я заберу твои документы с конкурса. Ты просила свободы — получай её полностью. Но запомни одно: если тебе понадобится помощь, настоящая помощь, а не красивые разговоры подруги с отдельной квартирой, ты знаешь, куда идти. Я от тебя не откажусь. Но бегать следом, уговаривать и вытаскивать за руку больше не стану. Ты считаешь себя взрослой — значит, будь взрослой.
— Ты серьёзно? Правда заберёшь документы? — в Полинином голосе впервые мелькнула растерянность.
— Да. Завтра же.
Татьяна отвернулась и ушла на кухню. Она слышала, как дочь в прихожей снова натянула кроссовки, как звякнули ключи, как резко хлопнула входная дверь. Татьяна не бросилась следом. Даже не сделала шага. Просто открыла кран, набрала стакан воды и выпила его одним глотком, чувствуя, как дрожат пальцы.
Но этим всё не закончилось. На следующий вечер телефон зазвонил с незнакомого номера. Татьяна ответила — и услышала сухой официальный голос:
— Сержант Аркадий, патрульная полиция. Ваша дочь, Полина Андреевна, задержана за управление автомобилем в состоянии алкогольного опьянения. Она наехала на бордюр, повреждён передний бампер. Машина отправлена на штрафплощадку, девушка находится у нас в отделении. Вы можете приехать?
Телефон едва не выскользнул из руки. Пока Татьяна пыталась вдохнуть и хоть что-то сказать, сержант добавил, что от Полины отчётливо пахло спиртным, вела она себя вызывающе, пыталась уйти и кричала, что родители ей больше не начальство. Татьяна записала адрес, почти не разбирая собственный почерк, и кинулась к мужу.
— Твоя дочь попалась пьяной за рулём! — выдохнула она, и в груди у неё страх смешался с яростью в тугой, удушливый узел. — Андрей, ты понимаешь, что могло случиться? Она могла разбиться! Могла сбить человека! И ты после этого всё ещё будешь рассуждать о свободе?
Андрей побледнел. Ни слова не сказав, он схватил куртку, и они вместе поехали в отделение.
В дежурной части Полина сидела у стены на холодном металлическом стуле. Глаза распухли, тушь расплылась тёмными разводами по щекам. Рядом топталась Виктория — трезвая, испуганно-бледная, до крови прикусывающая губу. Едва заметив мать, Полина вскинула голову и прокричала так, что обернулись все:
— Ну что, довольна теперь? Этого ты хотела? Из-за тебя я тут сижу, как преступница!
Татьяна остановилась на пороге, затем медленно подошла ближе. Она изо всех сил старалась не сорваться.
— Из-за меня? — тихо переспросила она. — Это я заставила тебя пьяной сесть за руль? Это из-за меня ты напилась и решила покататься по городу? Потому что вчера я спросила, где ты была?
— Потому что ты меня достала! — сорвалась Полина. — Ты всю жизнь меня душишь! «Учись идеально, веди себя правильно, не общайся с кем попало, поступай туда, куда надо». Я не ваша вещь! Я живой человек! И если мне захочется сесть пьяной за руль и раздолбать эту проклятую машину, которую вы купили, чтобы держать меня на поводке, я сяду и раздолбаю!
— Полина, — негромко сказал Андрей, — ты вообще понимаешь, чем это грозит? Тебя могут лишить прав. Это может обернуться серьёзным делом.
— Да мне всё равно! — Полина резко вскочила, и сержант у стойки предупреждающе поднял ладонь. — Плевать мне на права, на университет, на ваши планы, на всё, что вы за меня придумали! Я больше не могу! Я устала быть вашим проектом!
Татьяна смотрела на дочь и не узнавала её. Перед ней стояла будто совершенно чужая, пьяная, озлобленная девушка, готовая рушить всё вокруг только потому, что ей больно. И страшнее всего было не это. Страшнее было внезапное понимание: именно этого Татьяна и боялась все годы — что её девочка однажды превратится в потерянное, яростное существо, которое способно кричать на собственную мать посреди полицейского отделения.