«Может, лучше бы она тогда вообще из больницы не вернулась» — Варвара произносит с ледяной ненавистью, мать в шоке прижимает к себе плачущую Юлию
Жутко несправедливо, когда дом становится местом страха.
— Не так, как было раньше, — продолжила Светлана. — Не тогда, когда я таскала тебя по специалистам и заваливала вещами, будто подарками можно закрыть дыру между нами. Я говорю о другом. По-настоящему. Ты будешь говорить мне всё, что тебя злит, раздражает, ранит. А я буду молчать и слушать, не споря и не отмахиваясь. И если я опять начну делать вид, будто ничего не происходит, ты остановишь меня и скажешь прямо: мама, ты снова прячешься.
Варвара посмотрела на неё исподлобья.
— И ты думаешь, это что-то изменит? — в её голосе звучало недоверие. — Ну послушаешь ты меня пару дней. А потом сорвёшься и снова начнёшь кричать, как сегодня.
— Возможно, сорвусь, — Светлана не стала изображать идеальную мать. — Я не железная. Я устаю, путаюсь, злюсь, иногда говорю ужасные вещи. Но одно я могу пообещать точно: я больше никогда не ударю тебя. Никогда, Варя. То, что случилось сегодня, — страшно. И никакого оправдания этому нет.
Дочь молчала. Она долго смотрела на мать так, словно внутри неё спорили сразу два человека. Один хотел резко ответить, вскочить, хлопнуть дверью и уйти, доказав, что все эти слова ничего не стоят. Другой был совсем маленьким, обиженным и уставшим ребёнком, которому всё ещё хотелось, чтобы его заметили, обняли и выбрали. И этот ребёнок цеплялся за тонкую ниточку надежды, даже боясь в ней признаться.
— А если я не смогу перестать её ненавидеть? — наконец спросила Варвара почти шёпотом и кивнула в сторону комнаты, где спала Юлия. — Я правда иногда думаю, что было бы лучше, если бы её не было. Чтобы вы с папой снова принадлежали только мне.
Светлана ответила не сразу. Она подбирала каждое слово осторожно, будто боялась неосторожным движением разрушить то хрупкое доверие, которое только начинало появляться.
— Ты можешь злиться. Имеешь право. Злость сама по себе не делает тебя плохой. Но ты не имеешь права причинять ей боль. Юля не виновата, что родилась. Она не виновата, что мне не хватило сил и ума быть рядом с тобой. Это моя вина, Варя. Не её.
— Тебе легко так говорить, — девочка отвернулась к тёмному окну. — Ты же не знаешь, каково это — когда тебя будто перестали видеть. Когда мама смотрит прямо на тебя, но будто сквозь стекло. Когда приходишь домой после школы, а она даже не спрашивает, что было на уроках, потому что всё вокруг крутится только вокруг этой пищащей малышки.
— Расскажи, — тихо попросила Светлана. — Не потом, не когда-нибудь. Сейчас. Скажи мне, что с тобой происходило. Я хочу услышать.
И Варвара заговорила.
Сначала резко, зло, с обрывками фраз, будто слова застревали в горле и царапали его изнутри. Потом речь стала ровнее, подробности начали складываться в цельную картину, и от этой картины у Светланы холодело внутри. Оказалось, в тот самый год, когда Юлия лежала в больнице, Варвару начали травить в школе. Две девочки из класса быстро поняли, что она стала тихой, растерянной и почти ни с кем не общается, и принялись день за днём делать её жизнь невыносимой. То прятали сменную обувь, то шептались за спиной, то обзывали так, чтобы слышали все. В тетради ей подкладывали записки с мерзкими угрозами. Однажды на перемене её заперли в туалете, и она просидела там до звонка, не решаясь позвать кого-нибудь на помощь.
Родителям Варвара ничего не сказала. Она видела, как мать и отец вымотаны больницей, анализами, врачами, ночными звонками, и решила, что её проблемы никому не нужны. Поэтому по ночам плакала в подушку, стараясь не шуметь, а утром снова собиралась в школу, как на наказание.
— Почему ты молчала? — у Светланы сдавило горло. — Я бы пришла. Поговорила бы с учительницей, с директором, с родителями этих девочек…
— Куда бы ты пришла? — Варвара криво усмехнулась, но в этой усмешке не было злорадства, только усталость. — Ты тогда ходила как неживая. На автомате грела папе ужин, отвечала врачам по телефону и смотрела куда-то мимо. Я могла стоять рядом и говорить, а ты всё равно меня не слышала бы.
Светлана прикусила губу, пытаясь удержать слёзы. В памяти вдруг всплыл тот год — бесконечные поездки в больницу, запах лекарств в коридорах, разговоры с неонатологами, ожидание результатов, страх, который не отпускал даже во сне. Ей тогда казалось, что вся жизнь превратилась в длинный кошмар, из которого нельзя проснуться. И где-то рядом, в этом кошмаре, была Варвара со своими школьными обидами, страхами, просьбами. Была — но Светлана действительно почти её не замечала.
Она вспомнила один вечер: дочь пыталась что-то рассказать за ужином, а Светлана кивала, глядя в тарелку, и думала только о том, что на следующий день Юлии должны делать важную процедуру. Слова Варвары тогда прошли мимо, растворились в тревоге, словно их и не было.
— Прости меня, — выдохнула Светлана. Теперь голос у неё дрожал по-настоящему. — Прости, что я оставила тебя одну. Я была плохой матерью. Я не справилась.
Варвара чуть пожала плечами. Прежней колючей ярости в ней уже не было. Она сидела, обняв руками колени, и смотрела на мать внимательно, почти изучающе, будто пыталась понять: можно ли верить этому человеку или лучше снова спрятаться за злостью.
— А сейчас ты зачем всё это говоришь? — спросила она. — Потому что тебе стыдно?
— И поэтому тоже, — честно призналась Светлана. — Да, мне стыдно. Но не только. Я смотрю на тебя и вижу, как ты становишься жёсткой, недоверчивой, злой на весь мир. И я понимаю, что во многом это из-за меня. Я не хочу, чтобы ты выросла человеком, который всё время ждёт удара. Мне хочется, чтобы ты умела радоваться, верить, дружить, любить. Но для этого сначала мне самой надо научиться любить тебя правильно.
— А ты умеешь? — в голосе Варвары вдруг прозвучало не издевательство, а настоящее любопытство.
Светлана медленно покачала головой.
— Не знаю. Наверное, пока не очень. Но я хочу научиться. Если ты позволишь мне попробовать.
Они проговорили почти до утра. За окнами давно погасли редкие огни, квартира утонула в мягкой полутьме, а в гостиной впервые за долгие годы не звучали крики, обвинения и обидные слова. Варвара рассказывала о школе, о девочках, с которыми иногда общалась, о математике, которая давалась ей тяжело, о том, как она ненавидит выходить к доске, когда не уверена в ответе. Светлана слушала и с каждым новым признанием всё острее понимала, как мало знает о собственной дочери.
Она не знала, что Варвара обожает рисовать в стиле аниме. Не знала, что её сочинения учительница часто зачитывает вслух как пример. Не знала, что дочь давно мечтает о собаке, но даже не поднимает эту тему, потому что заранее уверена: родители откажут. Не знала и того, что Варвара уже почти год тайком откладывает карманные деньги на графический планшет — понемногу, иногда экономя на школьных перекусах по сорок гривен, — и что в её телефоне хранится целая папка рисунков, которые она никому не решалась показывать.
— Дашь посмотреть? — осторожно спросила Светлана, кивнув на телефон.
Варвара тут же насторожилась.
— Зачем?
— Просто хочу увидеть. Если ты не против.
Девочка несколько секунд колебалась, потом всё-таки разблокировала экран и протянула телефон матери. Светлана начала листать изображения, и с каждым новым рисунком её удивление становилось сильнее: это были вовсе не случайные детские наброски, а уверенные, продуманные работы, в которых чувствовались вкус, терпение и настоящий талант.