«Может, лучше бы она тогда вообще из больницы не вернулась» — Варвара произносит с ледяной ненавистью, мать в шоке прижимает к себе плачущую Юлию
Жутко несправедливо, когда дом становится местом страха.
— Может, тебе так даже легче станет, — бросила Варвара с кривой усмешкой. — Отдашь меня в какой-нибудь интернат, и останется у тебя одна-единственная любимая девочка.
— Прекрати! — Светлана резко зажмурилась, потому что слёзы уже подступали к глазам, а она не хотела расплакаться при дочери. — Ты сама слышишь, что говоришь? Ты тоже мой ребёнок. Как я могу взять и отказаться от тебя?
— А как ты можешь меня не любить? — вдруг выдохнула Варвара.
И в этот момент в её голосе впервые не было прежней наглости. Не было холодной злости, которой она прикрывалась последние месяцы. Сквозь слова прорвалось что-то совсем другое — голая, давняя, почти детская боль.
— Ты меня никогда не любила, — продолжила она тише, но от этого ещё страшнее. — Я всё видела. С Юлией ты носишься, будто она хрустальная, а на меня смотришь так, словно я тебе мешаю. Думаешь, я слепая? Думаешь, дети такого не замечают?
Светлана медленно покачала головой. Ответа у неё не было.
Ей хотелось тут же возразить, сказать, что дочь ошибается, что любовь была всегда, просто она, Светлана, не умела её выражать. Хотелось оправдаться: напомнить про бессонные ночи, про врачей, про попытки наладить контакт, про подарки, разговоры и обещания. Но все эти слова застревали в горле, потому что звучали бы неправдоподобно даже для неё самой.
Где-то внутри, в самом неприятном и тёмном углу души, Светлана понимала: в словах Варвары есть правда. Не вся, не такая простая, как её формулировала дочь, но всё же правда. Она не ненавидела старшую девочку. Нет. Никогда. Однако той лёгкой, безусловной, мгновенной нежности, которая возникала у неё к Юлии, к Варваре у неё действительно не было. И, наверное, дочь чувствовала это с первых лет жизни — так, как дети безошибочно улавливают любую фальшь, даже если взрослые уверены, что хорошо притворяются.
— Я не знаю, чем могу тебе доказать, что ты мне важна, — наконец сказала Светлана, и голос её прозвучал устало, почти глухо. — Я ушла с работы, чтобы быть рядом. Чтобы попытаться всё исправить. А ты будто нарочно разрушаешь всё, к чему я прикасаюсь.
— Мне не нужны твои подвиги, — Варвара сцепила руки на груди и отвернулась. — Ты решила, что если бросишь работу, то я сразу стану хорошей дочкой? Нет, мам, так это не делается. Ты просто хочешь, чтобы я теперь чувствовала себя виноватой. Чтобы думала: вот, мама из-за меня сидит без денег, а я такая неблагодарная. Только мне плевать.
— Нет, не плевать, — неожиданно твёрдо произнесла Светлана.
Она сама удивилась, насколько спокойно и уверенно это прозвучало.
— Тебе не всё равно. Просто ты боишься поверить, что я правда могу измениться. Тебе легче заранее ударить первой, чем снова ждать от меня чего-то и потом разочароваться.
Варвара едва заметно дёрнулась. Она быстро отвернулась к окну, но Светлана успела увидеть, как у девочки дрогнули губы.
В комнате стало тихо.
Юлия уже перестала рыдать. Она сонно сопела, прижавшись щекой к материнскому плечу, и время от времени всхлипывала во сне. Светлана осторожно поднялась с дивана, стараясь не разбудить младшую дочь, отнесла её в спальню, уложила в кроватку и поправила сбившееся одеяло. На несколько секунд она задержалась рядом, глядя на маленькое лицо с покрасневшими веками и влажными ресницами.
Когда Светлана вернулась в гостиную, Варвара сидела на подоконнике, подтянув колени почти к самому подбородку. Она смотрела в чёрное стекло, за которым отражались лампа, мебель и их собственная усталость. Ночник на стене давал мягкий жёлтый свет, тени вытягивались по комнате длинными полосами, и в этом полумраке старшая дочь казалась совсем маленькой и беззащитной, хотя обычно так старательно изображала из себя колючую и неприступную.
Светлана опустилась на край дивана. Некоторое время она молчала, собирая мысли в порядок.
— Знаешь, я ведь очень тебя ждала, — сказала она негромко. И говорила уже не столько Варваре, сколько той прежней себе, растерянной и молодой. — Когда узнала, что беременна, я плакала. От счастья. Покупала крошечные распашонки ещё до того, как врач сказал, кто у меня будет. Я хотела, чтобы ты появилась на свет. Очень хотела.
— А потом я родилась, и ты поняла, что зря радовалась, — Варвара горько усмехнулась, даже не обернувшись.
— Нет, — Светлана покачала головой. — Всё было не так. Просто я оказалась к этому не готова. Я думала, что после родов меня накроет огромная любовь, как об этом пишут и рассказывают. А вместо этого пришли усталость, страх, растерянность. Я смотрела на тебя и боялась, что со мной что-то не в порядке. Мне казалось, я плохая мать. И чем сильнее я этого пугалась, тем сильнее закрывалась. Я тогда вообще не умела любить правильно. Не тебя одну. Вообще никого.
— Зато с Юлией быстро научилась, — сухо заметила Варвара.
В её голосе снова мелькнула насмешка, но Светлана уже слышала под ней не дерзость, а рану, которая давно не заживала.
— С Юлией всё сложилось иначе, — тихо призналась она. — Ты не знаешь, что такое два месяца реанимации. Когда каждое утро начинается со звонка в больницу, и ты боишься, что сейчас услышишь самое страшное. Я жила в этом ожидании столько времени, что когда её наконец разрешили забрать домой, я не могла отойти от неё ни на шаг. Она была такой маленькой, такой слабой, что мне казалось: отпущу её хоть на минуту — и она исчезнет. Это не было выбором между тобой и ею. Правда. Просто всё так произошло.
— А я тогда сидела дома с папой и думала, что ты меня бросила, — Варвара наконец повернулась.
В её глазах блестели слёзы, но она изо всех сил старалась не дать им скатиться по щекам.
— Ты уходила утром и возвращалась поздно. А когда приходила, даже ко мне не заходила. Сразу хватала телефон, звонила в эту больницу, спрашивала врачей, ждала новости. Я стояла за дверью и слушала, как ты разговариваешь с ними. И всё время надеялась, что ты потом зайдёшь и спросишь, как у меня день прошёл. Хоть один раз.
Светлана закрыла лицо ладонями.
Ей стало так стыдно, что захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол, раствориться в воздухе, лишь бы не встречаться с этим взглядом. Потому что она не могла вспомнить, чтобы в те месяцы действительно спрашивала Варвару о чём-то важном. Всё её внимание было приковано к борьбе за жизнь Юлии. Старшая дочь словно выпала из её поля зрения — не потому, что стала ненужной, а потому что Светлана тогда не умела вместить в себя сразу два страха, две боли, две потребности.
Антон делал всё, что мог. Водил Варвару в школу, забирал её, готовил ужины, стирал, пытался держать дом на плаву. Но он тоже был измучен и напуган. На долгие разговоры, на нежность, на внимательность ни у кого из взрослых просто не оставалось сил. И всё же это не отменяло того, что Варвара в тот момент осталась одна.
— Ты права, — прошептала Светлана, медленно опуская руки. — Я виновата перед тобой. Тогда, когда ты нуждалась во мне, я тебя не увидела. Я была рядом физически, но по-настоящему меня рядом с тобой не было. И я не знаю, можно ли это исправить. Но я хочу попытаться.
Варвара промолчала. Только сильнее вжалась плечом в стену рядом с окном, будто старалась стать меньше и спрятаться от этих слов.
Ей было всего двенадцать. Она только входила в тот возраст, где детская обида превращается в подростковую жёсткость, а любая нежность кажется опасной слабостью. Но уже сейчас в ней угадывался упрямый, несгибаемый характер. Такой характер мог однажды помочь ей выстоять там, где другие сломаются. И он же мог сделать её одинокой, резкой, недоверчивой, если сейчас всё оставить как есть.
Светлана смотрела на дочь и пыталась представить её через пять лет, через десять. Взрослая Варвара — красивая, умная, сильная, но закрытая от всех, готовая нападать раньше, чем к ней успеют приблизиться. От этой картины у Светланы сжалось сердце. Если ничего не изменить, её дочь вырастет человеком, который не поверит никому, даже тем, кто будет искренне тянуть к ней руки.
После долгой паузы Светлана глубоко вдохнула и сказала:
— У меня есть предложение. Давай попробуем начать сначала.