«Ты правда считаешь, что я должна накормить десятерых взрослых людей на две тысячи гривен?» — возмущённо сказала Марина, глядя на две синие купюры на клеёнке стола
Это бессовестно и унизительно, как её недооценивают.
Отстояв в этой очереди почти целый час, Андрей вышел оттуда с добычей, которая выглядела скорее жалко, чем празднично. Несколько салатов в прозрачных пластиковых коробках уже успели осесть и потемнеть по краям. К ним он прихватил какую-то нарезку, батон, банку шпрот и последнюю курицу-гриль, за которую ему пришлось едва ли не сцепиться с пожилой женщиной у витрины.
В квартиру он влетел мокрый, раздражённый, с красным лицом и бешено колотящимся сердцем. Времени оставалось в обрез. Андрей принялся торопливо выставлять еду на стол, пытаясь придать всему хоть какой-то приличный вид. Салаты он вываливал из контейнеров в красивые тарелки, но они тут же расползались бесформенной майонезной кашей. Курица, пока он добирался домой, остыла, сморщилась и стала похожа на неудачный реквизит. Шпроты в маленькой банке выглядели так одиноко, будто их случайно забыли на чужом празднике.
Ни мяса по-французски. Ни заливного. Ни запаха домашней выпечки, ни той самой теплоты, которую обычно создавала Марина.
Ровно в шесть вечера в прихожей прозвенел звонок.
Гости явились почти все сразу.
— О, хозяин! С наступающим! — Алексей широко распахнул дверь и вошёл первым, держа в руках огромный пакет с подарками. Следом появилась Ирина в нарядном платье, с аккуратно уложенными волосами. — А где наша хозяюшка? Где Марина? У вас же обычно уже с лестничной площадки пахнет так, что слюной захлебнуться можно!
Андрей почувствовал, как у него начинают гореть уши.
— Заходите, — пробормотал он, отступая в сторону. — Марина… приболела. Срочно поехала к родителям, там у мамы плохо стало. Так что сегодня я один за всех.
— Да ладно? — огорчённо протянула Ирина. — Вот жалко-то. Ну ничего, главное, что собрались. Давай показывай, чем баловать будешь. Ты же обещал, что стол будет как в ресторане.
Они прошли в гостиную.
И остановились.
На столе стояли три тарелки с расползшимся магазинным оливье. Рядом лежала неровно нарезанная колбаса, будто её кромсали в темноте. Банка шпрот. Одна остывшая курица-гриль на всю компанию. И много хлеба — слишком много, словно им пытались заполнить пустоту.
На несколько секунд в комнате стало так тихо, что Андрей услышал собственное дыхание. Тишина была липкая, унизительная, такая, от которой хочется исчезнуть вместе со стулом, стенами и всей этой жалкой сервировкой.
— Это… всё? — наконец осторожно спросил Денис.
— Я же сказал, форс-мажор, — Андрей попытался улыбнуться, но получилось криво. Он засуетился, схватил бутылку дорогого виски и начал её открывать. — Марина уехала, готовить было некому. Я что успел, то и взял. Зато выпивка отличная! Алексей, смотри, твоя любимая.
Алексей перевёл взгляд с бутылки на унылую тарелку салата, потом снова на Андрея.
— Слушай, Андрей, без обид, — сказал он, даже не снимая обувь. — Но мы, наверное, поедем. Мы сюда не напиваться пришли, а Новый год встречать. У меня Ирина беременная, ей нормально поесть надо, а не шпротами виски закусывать.
— Вы чего? — Андрей растерялся. — Да посидим! Сейчас пиццу закажу!
— В новогодний вечер пиццу можно ждать часа три, если не больше, — холодно заметила Ирина. — Алексей, давай лучше к моей маме. Она звала. Там хотя бы накормят.
Денис тяжело вздохнул и хлопнул Андрея по плечу.
— Нехорошо вышло, брат. Ты нас на праздник звал, на нормальный стол. Мы подарки привезли, голодные приехали, рассчитывали посидеть по-человечески. А тут… Ладно. Бывай. Марине привет передавай, пусть поправляется.
Гости развернулись и ушли. Все до одного.
Через пять минут Андрей стоял посреди квартиры, где пахло дешёвыми салатами, холодной курицей и дорогим алкоголем. Нарядная комната вдруг стала казаться чужой и пустой.
Он сел за стол, налил себе почти полный стакан виски и выпил залпом, даже не разобрав вкуса. Потом отломил кусок магазинной курицы. Мясо оказалось сухим, пересоленным и неприятно холодным.
В квартире громко тикали часы.
До полуночи оставалось четыре часа.
А в это же самое время в доме родителей Марины было шумно, тепло и по-настоящему празднично. Стол там действительно ломился от еды: прозрачный, как янтарь, холодец, утка с яблоками, румяные пироги с капустой, мясом и грибами, домашние соленья, селёдка под шубой, которую мама приготовила особенно щедро, «по-богатому».
Марина сидела между отцом и матерью, раскрасневшаяся после бани, в мягком свитере, с совершенно спокойным лицом. В телевизоре что-то весело бормотало, за окном хрустел снег, а на кухне пахло пирогами и мандаринами.
— Дочка, давай за тебя, — отец поднял рюмку с домашней настойкой. — Чтобы в новом году у тебя всё стало на свои места. И чтобы ты себя наконец ценила. Ты у нас умная, красивая, золотая. Не позволяй никому вытирать о тебя ноги.
— Спасибо, пап, — Марина улыбнулась и чокнулась с ним стаканом морса.
Телефон, который она только недавно включила, коротко пискнул. Сообщение было от Андрея.
Марина открыла его. На экране появилось фото почти пустого стола и подпись: «Ты своего добилась. Я опозорился. Довольна?»
Она тихо усмехнулась и набрала ответ: «Я не добивалась твоего позора, Андрей. Я просто перестала оплачивать твоё тщеславие своим трудом. С Новым годом. Надеюсь, хрен тебе понравился».
Отправив сообщение, Марина заблокировала экран и положила телефон подальше.
— Кто там? — спросила мама.
— Никто, мам. Спам, — спокойно ответила Марина. — Давайте лучше фильм смотреть. Я впервые за много лет могу просто сидеть и смотреть кино, а не бегать весь вечер между кухней и столом.
После праздников Марина подала на развод. Андрей пытался вернуть её по-всякому: сначала давил, потом угрожал, потом униженно просил прощения и едва не валялся у неё в ногах. Он твердил, что всё понял, что без неё пропадёт. И в этом, пожалуй, была правда: уже через неделю его квартира заросла грязью, раковина наполнилась посудой, а холодильник — пустыми упаковками.
Но Марина больше не отступила.
Тот Новый год, с пустой тарелкой у Андрея и полным сердцем свободы у неё, стал для неё окончательной чертой.
Она поняла простую вещь: одиночество — это не когда ты одна в доме. Настоящее одиночество начинается тогда, когда ты годами служишь человеку, который тебя не замечает. И куда лучше есть мамины пироги в тёплом деревенском доме, чем давиться деликатесами рядом с тем, кто видит в тебе не жену, а бесплатный кухонный комбайн.