«Хочешь — живи вместе с нами. Не устраивает — плати за мой уход» — сказал Андрей, попивая из её чашки, пока Екатерина опускала сумку в коридоре
Низко и бессердечно, но пугающе правдиво.
— Я здесь зарегистрирован, и разговор окончен. Хочешь — живи вместе с нами. Не устраивает — плати за мой уход.
Екатерина опустила сумку прямо посреди коридора. На её кухне, за её же столом, сидел Андрей и пил из чашки со сколотым краем — той самой, из которой она семь лет пила в одиночку. Возле окна торчали два чемодана и синий пакет, набитый детскими вещами. На табурете устроилась женщина в белых брюках и лениво покачивала носком босоножки.
— Валерия, — представилась она, даже не поднявшись.
— Екатерина.
— Мы в курсе.
Было половина восьмого утра. За спиной — сутки в приёмном отделении: две «скорые» одна за другой, старик с давлением двести на сто десять, мальчишка с рассечённой бровью, который во время обработки молча смотрел в потолок и будто боялся вдохнуть. Екатерине нужно было только одно: снять форму, упасть на кровать и отключить телефон.
— Чего застыла на пороге? Проходи, ты же дома, — сказал Андрей.
Он всегда говорил именно так. С интонацией человека, который милостиво разрешает.
— Каким образом вы попали в квартиру?
— Ключи у мамы остались. Ты ведь замок не меняла. — Он сделал глоток. — И правильно. Зачем зря гривны выбрасывать.
Не меняла. Галина Павловна жила всего через два квартала, Полина иногда забывала свои ключи и забегала к бабушке. Все эти семь лет связка лежала в сумочке бывшей свекрови. На всякий случай.
Валерия медленно оглядела кухню.
— Стол неудобно стоит. Проход совсем узкий.
— Он так стоит семь лет.
— Это и заметно.
Из своей комнаты вышла Полина — в растянутой футболке, с растрёпанным хвостом, пятнадцать лет, взгляд настороженный, исподлобья. Увидела отца и замерла в проходе, вцепившись пальцами в наличник.
— Полинка! — Андрей раскинул руки, но со стула так и не поднялся. — Вон какая выросла!
Она не двинулась к нему. Но и обратно не ушла. Просто стояла и смотрела на человека, которого семь лет знала почти только по одной фотографии в телефоне.
Екатерина прошла к раковине, налила воды в стакан и выпила несколькими глотками.
— Андрей. Выйдем поговорим.
— А чего прятаться? Полина уже взрослая, пусть слушает. — Он развернулся на стуле всем телом. — Я в этой квартире зарегистрирован с две тысячи второго года. Право проживания у меня бессрочное, я консультировался. Так что варианты простые: либо живём все вместе, выделяешь нам комнату, либо выкупаешь мою долю. По-человечески договоримся.
— Никакой доли у тебя нет.
— Зато есть право. А право, Катюш, иногда ценится дороже собственности.
Валерия подняла телефон и быстрым круговым движением сняла кухню на камеру. Словно риелтор, пришедший оценивать метраж.
Трёхкомнатная квартира на Салтовке, шестьдесят один метр. Когда-то она принадлежала матери Екатерины и числилась муниципальной. В две тысячи четвёртом мать уехала в Полтаву к сестре и снялась с регистрации, а приватизацию в пятом оформили на Екатерину. Андрей тогда съездил к нотариусу, подписал отказ и остался вполне доволен: «Мне эта бумажная возня ни к чему, ты у нас умная, разберёшься». Екатерина до сих пор помнила, как он сунул паспорт в задний карман джинсов и ушёл к приятелям.
Она вытерла мокрые руки, сходила в прихожую и вернулась с пачкой квитанций. Не швырнула их на стол, а аккуратно положила перед ним.
— Это ещё что?
— Коммунальные платежи. С двадцатого года. За более ранние возьму справку в ЖЭКе.
— И что?
— В квитанциях указаны четыре человека. А плачу я. Одна. Семь лет подряд.
— Какая же ты мелочная стала, — весело хмыкнул он. — Алименты-то получала.
— Две тысячи восемьсот гривен. По справке, где ты числишься сторожем на полставки. Я твой исполнительный лист могу наизусть пересказать.
— А ты чего ждала? Я в Киеве всё с нуля поднимал.
— Ты в Киеве с Валерией жизнь начинал.
Валерия наконец оторвалась от телефона.
— Мы теперь тоже здесь живём. Так что давайте без этих уколов.
Полина молча развернулась и ушла к себе. Дверь закрыла почти бесшумно. И от этой тишины у Екатерины на мгновение перехватило дыхание.
Первый месяц состоял из мелочей, которые цепляли сильнее крика.
Андрей занял большую комнату без разговоров: просто внёс туда чемоданы и повесил рубашку на спинку стула. Вечером Валерия переставила продукты в холодильнике. Екатерина открыла дверцу и не нашла кефир: он оказался в боковом отсеке, а на его прежнем месте лежала колбаса в яркой упаковке.
— Я разложила по-своему, — донеслось из коридора. — Так удобнее.
— Кому удобнее?
— Нам.
На третий день Андрей позвал из комнаты, даже не выходя:
— Катюш, дай чистое полотенце. И рубашка у меня в чемодане вся помялась.
— Полотенца в шкафу, второй ящик.
— А погладить?
— Утюг в прихожей, на полке.
Он вышел и посмотрел на неё с таким неподдельным недоумением, будто она вдруг нарушила давно подписанный договор.
— Ты чего такая злая?
— Я после суток.
— Так ты всегда после суток.
На пятый день Валерия сняла в большой комнате шторы и запихнула их в пакет.
— Пылесборники какие-то висели. Я новые купила, пятьсот шестьдесят гривен, между прочим, свои потратила.
— Повесь обратно.
— Екатерина, ну вы же взрослый человек. Мы ведь теперь здесь живём.
— Это моя комната.
— Была, — спокойно поправила Валерия и забралась на стул, потянувшись к карнизу.