«Хочешь — живи вместе с нами. Не устраивает — плати за мой уход» — сказал Андрей, попивая из её чашки, пока Екатерина опускала сумку в коридоре
Низко и бессердечно, но пугающе правдиво.
Карниз протяжно скрипнул, но выдержал.
В тот же вечер Екатерина перемыла всю посуду до последней чашки, даже тарелки, из которых ели Андрей с Валерией. Она знала: оставь хоть что-нибудь в раковине — к утру это уже будет не её кухня, а чужая территория, усыпанная крошками и липкими пятнами.
На девятый день явилась Галина Павловна. Конечно, своим ключом. Не поздоровавшись толком, прошла прямо на кухню — проверить, чем здесь кормят Андрея.
— Катенька, у тебя чай в пакетиках, — заметила она с тихим укором. — Андрей ведь рассыпной предпочитает.
— Андрей вообще многое предпочитает.
Свекровь опустилась на стул, сложила локти на столешницу. На полных пальцах блестели кольца, у корней рыжеватой краски проступала седина. Голос она никогда не повышала. Она только вздыхала — и от этого становилось вдвое тяжелее.
— Я не вмешиваюсь, ты же знаешь, я никогда не лезу. Но сама подумай: мужчине сорок семь, приехал с ребёнком. Куда ему деваться?
— В Киев. У Валерии там жильё.
— Съёмное.
— Собственное. Я выписку видела.
Галина Павловна отвернулась к окну, словно беседа внезапно перестала её занимать.
Спустя две недели начались подарки.
Сначала наушники. Потом кроссовки — недорогие, но совершенно новые, в коробке, и Полина стала ходить в них каждый день. Следом было кафе на Крещатике: Андрей прислал Екатерине фотографию, где дочь смеётся, держа трубочку в стакане.
За ужином Полина почти перестала разговаривать. Сидела над тарелкой, лениво гоняла вилкой еду, на вопросы отвечала коротко: «нормально» или «не знаю». Однажды, ставя свою тарелку в мойку, бросила, даже не обернувшись:
— Он говорит, ты хочешь его выгнать.
— Он здесь зарегистрирован. Я хочу, чтобы он жил там, где живёт его семья.
— Я и есть его семья.
Екатерина положила ложку на стол и несколько секунд молчала.
— А ты моя дочь.
Полина ушла к себе. Екатерина ещё долго сидела на табурете в темноте, не включая свет, потом поднялась и убрала сушилку для посуды. Утром ей нужно было к восьми на смену.
Вторая атака началась в субботу.
Екатерина вернулась с дежурства около трёх и застала на кухне целое застолье: Галина Павловна, Валерия, Андрей и сосед с четвёртого этажа, Денис, которого пригласили «для компании». В июне он менял у них смеситель.
— Хозяйка пришла! — оживилась свекровь. — Катенька, у тебя всего четыре рюмки нашлось. Ничего, я свои принесла.
Екатерина сняла сумку с плеча, повесила её на крючок. Потом села: стоять после суток было ещё хуже.
— Мы тут как раз говорили, как всё по-человечески устроить, — сообщила Галина Павловна. — Одну комнату им, одну тебе, зал общий. А Матвея пока к Полине, он маленький, четыре года всего, ему много места не надо.
Матвея — сына Андрея и Валерии — Екатерина видела дважды. И оба раза на фотографии.
— Матвей здесь не зарегистрирован.
— Уже зарегистрирован, — спокойно сказал Андрей, накалывая сыр на вилку. — С четверга.
Молчание повисло на одну длинную секунду.
— Каким образом?
— Как несовершеннолетний ребёнок по месту регистрации отца. Согласие собственника не нужно. Я узнавал, Кать. Я же говорил, что узнавал.
Он произнёс это с набитым ртом и продолжил жевать.
Екатерина смотрела на солонку посреди стола. Мысль складывалась в голове медленно, но пугающе ясно: теперь это не на месяц. Ребёнка просто так не выпишешь. А вместе с ребёнком — и отца.
— Катенька, сядь нормально, что ты побледнела, — вздохнула Галина Павловна и заговорила мягче, почти ласково. — Давайте без судов, а? Выкупи у Андрея его долю. Между своими, мирно.
— У Андрея нет никакой доли.
— Как это нет? Он здесь жил. Зарегистрирован здесь. Ремонт в квартире делал.
— Какой ремонт?
— Да все ремонты! Мужчина в доме — это и есть все ремонты.
Денис поставил рюмку на стол.
— Так ремонт в двадцать первом был, — произнёс он, глядя в тарелку. — Я сам санузел выкладывал. Екатерине Николаевне. И полы делал, и проводку на кухне. Она мне девятнадцать тысяч гривен заплатила, я ещё чеки за плитку приносил.
Сказал он это буднично, будто поправлял человека, перепутавшего день недели.
— Плитка — ерунда, — не дрогнув лицом, отозвалась Галина Павловна. — Денис, вы кушайте.
Он молча взял огурец.
— Сколько ты хочешь? — спросила Екатерина.
Голос у неё был ровный, таким тоном спрашивают вес пациента перед капельницей.
Андрей отложил вилку. Он, кажется, именно этого вопроса и ждал весь месяц.
— Трёхкомнатная на Оболони сейчас около трёх миллионов гривен стоит. Половина — почти полтора. Я тебе по-родственному скажу: миллион двести. И мы съезжаем.
— Миллион двести тысяч гривен.
— Кать, я мог бы и полтора попросить.
— Мог бы, — согласилась она.
— Вот видишь. Я же по-человечески.
— А если у меня нет миллиона двухсот?
— Возьми кредит. Ты медсестра, тебе дадут. Или дом, который мать тебе в Полтаве оставила, продайте с Юлией.
— Дом мы продали в девятнадцатом. На брекеты Полине и на кредит по твоему шиномонтажу, где я была созаёмщиком. Семьдесят шесть тысяч гривен я туда ещё три года доплачивала. Уже после развода.
— Ну опять ты старое вытаскиваешь.
Галина Павловна вздохнула так громко, что услышали все за столом.
— Вот из-за таких, как ты, семьи и разваливаются.