«Веру я забираю к себе» — заявила Светлана Сергеевна, раздавая распечатки о продаже дома и объявляя делёж денег
Это жестоко и унизительно, но ожидаемо.
— Наталья, возьми чашку и присядь у окна. За столом уже не протолкнуться.
Светлана Сергеевна произнесла это, даже не повернув головы. Она ловко делила капустный пирог на одинаковые куски и вслух пересчитывала квадраты, будто боялась, что кому-то достанется лишнее.
За столом набралось одиннадцать человек. Двенадцатый табурет поставили у батареи, прямо под подоконником. Туда я и устроилась — с чашкой на коленях, как будто не на семейное собрание пришла, а сижу в коридоре поликлиники и жду своей очереди.
Собрали нас из-за дома.
Из-за того самого дома в Яготине, куда я езжу уже девятый год подряд. В этой семье о нём вспоминают только тогда, когда разговор упирается в деньги.
Дом в Яготине построил мой прадед Михаил ещё в пятьдесят четвёртом. У него было трое детей: Иван, Даниил и Вера. От Ивана пошли почти все, кто сейчас сидел за этим столом. От Даниила осталась я одна. А Вера, самая младшая, так из того дома никуда и не переехала. Двенадцатого сентября ей должно исполниться восемьдесят восемь.
Мужа бабы Веры в семьдесят третьем убило на лесосеке. Детей у них не было. Так она и живёт все эти годы: печь, колодец да кот.
— Значит, слушайте, — Светлана села во главе стола и прижала ладонью стопку бумаг. — Покупатель есть. За дом вместе с участком дают девятьсот шестьдесят тысяч гривен. Сорок тысяч задатка он уже внёс.
Дмитрий тихо присвистнул.
— Веру я забираю к себе, у меня как раз комната освободилась, — продолжила Светлана. — А деньги разделим между своими. Сейчас, при всех, чтобы потом никто не бегал, не обижался и не выяснял.
Её сын Андрей сразу начал раздавать распечатки. Аккуратно, каждому по листу, через стол, будто мы не дома сидели, а в какой-то конторе на оформлении сделки.
Я взяла свой листок и стала читать.
Наверху было напечатано: «Справедливый раздел». Ниже — шесть строк. Светлана Сергеевна — сто шестьдесят тысяч гривен. Алексей Сергеевич — сто шестьдесят. Андрей — сто шестьдесят. Ирина — сто шестьдесят. Дмитрий — сто шестьдесят. Марина — сто шестьдесят.
А в самом низу, отдельно и более мелким шрифтом: «Наталье — 12 000 грн за хлопоты».
Я перечитала эту строку. Потом ещё раз. И ещё.
— Светлана Сергеевна, а почему я в самом низу?
— Потому что ты у нас сбоку, Наташенька.
Она сказала это совершенно ровно. Даже лицом не дрогнула. Будто сообщила, что на улице пасмурно.
— Ты нам кто? Андрею — троюродная. Дмитрию — троюродная. Здесь за столом все двоюродные, а ты уже через поколение.
— Я бабе Вере внучатая племянница.
— Ну и что?
— А Андрей ей кто тогда?
Андрей оторвался от телефона и поднял глаза.
— Тоже внучатый племянник, — честно ответил он.
— Вот именно, — сказала я. — Мы с ним для неё одинаковые родственники. Ему — сто шестьдесят тысяч, мне — двенадцать. По какой такой родовой арифметике это вышло?
— Наталья, не заглядывай в чужой кошелёк.
— А Вере Павловне сколько положено?
Светлана нетерпеливо махнула рукой, словно отмахнулась от назойливой мошки.
— Да зачем Вере деньги? Она у меня будет жить на всём готовом. Накормлена, постирана, присмотрена. Ей эти деньги уже ни к чему.
Дом был её. Деньги за её дом. Но в списке из шести строк её имени вообще не оказалось.
За столом стало заметно тише. Алексей Сергеевич кашлянул в кулак и вдруг с таким вниманием уставился в свою распечатку, будто там, кроме этих строк, скрывался какой-то важный документ.
И вот тогда Светлана произнесла, как мне показалось, именно то, ради чего всех нас и позвали в один вечер.
— Троюродных мы в близкую родню не записываем. Ещё прабабка Галина так делила, и мы по-честному разделим. Родня — это те, кто по прямой линии. А боковые пусть на своё рассчитывают.
— На какое своё?
— Ну, от Даниила же вам что-то осталось.
От деда Даниила нам осталась старая хата в Кременчуге, которую в девяносто восьмом снесли, когда прокладывали дорогу. Но объяснять это одиннадцати людям, уже сложившим свои листки пополам и потянувшимся за пирогом, не имело никакого смысла.
— Тёть Наташ, вы только не принимайте на свой счёт, — Андрей говорил мягко и вежливо, он вообще всегда такой. — Тут вопрос не лично в вас. Просто линия родства.
— Линия, — повторила я.
— И ещё вот. Раз вы всё равно к ней ездите.
Он подтолкнул ко мне через стол прозрачный файл с бумагами. Файл оказался тёплым — видно, Андрей весь вечер держал его в руках.
— Передайте бабушке, пусть подпишет. Здесь согласие и доверенность на меня, чтобы её саму не возить по кабинетам.
Я посмотрела на файл. Потом — на пирог, нарезанный на двенадцать ровных частей. Потом — на свою правую руку, которая так крепко сжимала чашку, что побелели костяшки пальцев. При этом чай внутри стоял неподвижно, даже не дрогнул.
За девять лет я хорошо научилась носить полное и не расплёскивать.
Девять лет — это с семнадцатого года. С того самого марта, когда умерла мама и, уже в больнице, попросила меня: «Веру не оставляй. Она мне вместо матери была».
Я аккуратно поставила чашку на подоконник.
— Светлана Сергеевна, а двенадцать тысяч когда?
— Что?
— Ну, за хлопоты. Когда отдадите?
— Дом продадим, деньги поступят — тогда и рассчитаемся.
— А мне в субботу дрова заказывать. Машина — примерно три тысячи двести гривен, колотые ещё дороже. — Я застегнула сумку. — Поняла. Значит, за хлопоты платят уже после хлопот.
— Наталья!
— И доверенность повезёте сами. Раз я в родню не вписана, значит, и в курьеры меня тоже не записывайте. Автобус в шесть сорок, шестьдесят два километра, обратно в пять десять. Андрей, ты вполне успеешь.
Андрей открыл рот, но ничего не сказал и снова его закрыл.
— Ты что, обиделась? — Светлана поднялась со стула.
— Обижаются, когда что-то случается внезапно, — ответила я. — А у вас тут всё по графам, с суммами и подписью.
На улице ещё держался светлый вечер, и в воздухе пахло нагретой пылью. Я дошла до угла, опустилась на лавку возле аптеки и минуты три просто сидела с сумкой на коленях, не двигаясь.
Потом поймала себя на том, что улыбаюсь. Одна, на лавочке, в половине девятого вечера. Как ненормальная.
Девять лет я возила продукты, топила печь, платила, заказывала, передавала, и ни разу не спросила, кто я им там по документам. А они, выходит, всё это время спокойно сидели и считали эти самые «колена».
И что, мне надо было спрашивать? Может, ещё в первый год следовало собрать всех за столом и уточнить, в каком я у них поколении и во сколько гривен оценивается моя линия?
Дома Сергей жарил картошку, а Полина резала огурцы. Дочь учится на втором курсе, по выходным приезжает домой. По субботам у нас всегда картошка — традиция глупая, зато наша.
Я всё рассказала. Полина сразу изобразила, как Светлана Сергеевна режет пирог и торжественно пересчитывает квадраты. Мы смеялись минут пять, наверное.
Потом все разошлись спать, а я осталась на кухне почти до двух ночи и всё думала о том, что тот прозрачный файл был тёплый.
А в субботу я приехала в Яготин и у калитки увидела чужую белую машину.
Машина стояла задом к воротам, багажник был распахнут настежь.
К бабе Вере я езжу с семнадцатого года. Раз в две недели: автобус в шесть сорок, потом ещё полтора километра пешком от остановки, потому что с двадцатого года рейс до самого села больше не ходит.
Привожу хлеб на две недели, крупы, масло, сахар, чай, лекарства по списку из районной аптеки. Ещё обязательно беру батарейки для приёмника, потому что приёмник у неё включён целыми сутками — даже ночью не замолкает.
Деньги я отправляла ей переводами. Профессиональная привычка: я уже восемнадцатый год работаю оператором на почте.
Сто восемь переводов. В общей сложности — около восьмидесяти девяти тысяч гривен.
Крыша в двадцать первом году обошлась примерно в тридцать семь тысяч шестьсот гривен. Печник в девятнадцатом перекладывал трубу и щиток — вышло около одиннадцати тысяч двухсот. Дрова каждую осень: за девять лет набежало почти двадцать пять тысяч. Колодец чистили в двадцать третьем — шесть тысяч сто шестьдесят гривен. Проводку меняли, счётчик ставили — ещё девять тысяч двести. Два окна поставили в двадцать четвёртом, потому что старые уже толком не закрывались, — около семнадцати тысяч гривен.