«Серьёзные люди не обсуждают проекты за растворимым кофе» — сказал Антон, пока дорогая кофеварка пылилась на подставке, а Полина молча заклеивала треснувшую розетку пластырем
Тусклая роскошь выглядела жалкой и бесстыдной.
Кухонька в старой пятиэтажке была такая тесная, что двум людям в ней уже становилось не разойтись. Но Полина за годы замужества привыкла скользить между столом, плитой и раковиной почти беззвучно. Семь лет рядом с Антоном научили её многому: вставать первой, готовить завтрак вполголоса, не звякать чашками, не хлопать дверцами шкафчиков. Муж спал тревожно и злился, если его будили раньше полудня.
Она осторожно выпустила яйцо на сковороду. Масло сердито зашипело, белок расползся неровным пятном, желток съехал в сторону, и всё сразу вышло каким-то неаппетитным. Полина недовольно сжала губы, взяла лопатку и попыталась придать яичнице приличный вид. Конфорка опять капризничала: то гасла, то подтекала. Сколько ни вызывали мастера из ЖЭКа, он только разводил руками и твердил, что менять надо всю плиту целиком. А на новую плиту денег не было. Как, впрочем, и на многое другое.
Зато возле этой старой плиты, на тяжёлой подставке под мрамор с золотистыми прожилками, красовалась кофеварка за шестнадцать тысяч гривен. Антон приобрёл её полгода назад — как раз после того, как ушёл с работы менеджером по продажам и объявил, что теперь займётся собственным делом. По его словам, серьёзные люди не обсуждают проекты за растворимым кофе, а деловые встречи требуют достойного уровня. Встреч пока не случилось ни одной. Кофеварка стояла как блестящий символ будущего процветания, а рядом из стены торчала треснувшая розетка, которую Полина заклеила телесным пластырем, чтобы случайно не ударило током.
Кухонные стены были покрыты обоями в мелкий цветочный рисунок. Там, где прошлой зимой потекла батарея, бумага вздулась пузырями и отошла от стены. Антон тогда пообещал всё переклеить. Потом руки у него, конечно, «не дошли». Точнее, дошли, но не до ремонта. Например, он успел заказать большой постер с видом Дубая и повесить его в коридоре — как раз поверх тёмного пятна плесени, расползавшегося из-за сырости и плохой вентиляции.
Полина переложила яичницу на тарелку, а из холодильника достала вчерашнюю гречку. Для себя. Антон гречку не признавал: говорил, что от неё у него изжога, да и вообще это пища для бедных. Особенно часто он повторял эту фразу во время споров о деньгах. Пища для бедных. Полина обычно ничего не отвечала. Просто кивала и доедала свою гречку.
Из коридора донеслись шаги. Тяжёлые, неторопливые, уверенные. Антон проснулся.
Он появился на кухне, потирая лицо ладонью. На нём были мягкие велюровые домашние штаны и футболка с эмблемой фитнес-клуба, абонемент в который он купил месяц назад, но сходил туда всего два раза. Волосы торчали в разные стороны, на подбородке темнела щетина — именно такой «мужественный» вид Антон считал своим достоинством. Он опустился на стул, подтянул к себе тарелку и смерил завтрак таким взглядом, будто перед ним положили что-то испорченное.
— Это что такое? — спросил он.
— Яичница, — ровно ответила Полина.
— Да я вижу, что яичница. Почему она такая страшная? У Марио в ресторане омлет подают — во рту тает, как облако. А это что? Резина какая-то.
Полина промолчала. Поднялась, поставила чашку под кофеварку и нажала кнопку. Машина заурчала, зашипела, выпустила струйку крепкого кофе и плотную пену. Антон взял чашку, сделал глоток и удовлетворённо кивнул. Кофе, по крайней мере, его не раздражал.
— Сегодня поеду в зал, — сообщил он, с аппетитом пережёвывая ту самую яичницу, которую минуту назад назвал резиной. — Потом встречаюсь с возможными партнёрами. Бизнес-ланч, всё серьёзно. Так что раньше вечера меня не жди.
— Хорошо, — сказала Полина.
Она ела холодную гречку. Разогревать не стала: не хотелось лишних разговоров. Стоило Антону заметить её тарелку, он наверняка начал бы рассуждать о питании, балансе белков и углеводов, о том, как «нормальные люди» должны завтракать. Гречка была без масла, просто сваренная на воде. Полина механически жевала и смотрела в окно.
За стеклом виднелся тесный двор между домами. Глухая серая стена соседней многоэтажки, бельевые верёвки, на которых висели простыни и футболки, чей-то велосипед, прикованный к водосточной трубе. Обычная картинка спального района. Эту картинку Полина видела почти каждое утро уже семь лет.
— На дорогу деньги оставила? — спросил Антон, допивая кофе.
Он всегда формулировал именно так: «оставила». Будто Полина была при нём бухгалтером, кассиром или чем-то вроде домашнего банкомата. Будто её заработок автоматически становился общим, но решать, куда его тратить, имел право только он. А ей полагалось выдавать, откладывать, выделять из собственного кошелька.
— На тумбочке в прихожей, — ответила она. — Двести гривен.
— Двести? Мне на бензин этого не хватит. Положи ещё сто двадцать.
— Антон, у меня до зарплаты больше почти ничего нет. Нужно коммуналку оплатить и купить продукты. В холодильнике пусто.
— Только не начинай, — он поморщился и отодвинул стул. — Опять твои бесконечные жалобы. Я жду важный перевод от мамы, она обещала помочь. Разберёмся с твоей коммуналкой.
— Не с моей, а с нашей, — тихо сказала Полина. — Мы же вместе живём.
— Вот именно, вместе. А мозг выносишь почему-то только мне. Ладно, я в душ. И форму мне приготовь, синюю. Не могу найти.
Он вышел, оставив на столе грязную тарелку и чашку с тёмной кофейной гущей на дне. Полина задержала взгляд на коричневом разводе внутри фарфора. Он напоминал карту неизвестного материка. Иногда ей казалось, что вся её жизнь и состоит из таких следов — пятен, крошек, грязных чашек, которые она молча убирает за другими.
В прихожей зазвонил телефон. Антон ответил быстрее обычного, и его голос мгновенно переменился. Исчезло раздражение, пропали капризные нотки. Он заговорил мягко, ласково, почти по-детски.
— Да, мамуль! Конечно, мамуль. Нет, я не забыл. Да, купил ей ту самую… Ну помнишь, мы обсуждали. Да, всё оплатил. Не переживай. Просто проект надо чуть подтолкнуть на старте. Ты же понимаешь, бизнес без вложений не работает. Да, у меня всё просчитано. Спасибо, мамуль! Ты самая лучшая!
Полина застыла у раковины с тарелкой в руках.
«Ту самую». «Мамуль».
Она медленно опустила тарелку в мойку и открыла кран. Вода ударила по металлу с таким шумом, что последние слова разговора стали неразборчивыми. Полина смотрела, как мутная струя уносит в слив остатки яичницы. Жёлтые комочки крутились у отверстия, похожие на свернувшиеся сгустки.
Антон заглянул на кухню. Лицо у него сияло так, будто все проблемы мира только что исчезли.
— Ну всё, с бюджетом вопрос закрыт, — торжественно объявил он. — Я сам всё решу. Так что не пили.
Он подмигнул и направился в ванную. Через минуту оттуда послышалось довольное пение. Антон напевал какую-то старую мелодию, путая слова и фальшивя.
Полина перекрыла воду, вытерла ладони о полотенце и глубоко вдохнула. Ей пора было собираться на работу.
Работа у Полины была из тех, после которых к вечеру ноги гудят так, словно весь день простояли на ветру вместо телеграфных столбов. Она числилась помощником юриста в маленькой фирме: возила бумаги по судам, часами ждала в канцеляриях, исправляла опечатки в договорах, которые составлял её начальник — пожилой рассеянный адвокат Виктор Павлович. Платили немного, зато регулярно. И главное — деньги приходили именно ей, на карточку. Правда, потом Полина снимала наличные и передавала Антону, потому что он уверял, что лучше понимает, как ими распорядиться.
День выдался особенно тяжёлым. Два судебных заседания в разных районах города, внезапно потерявшаяся папка с материалами дела, пробки, толчея в метро, звонки от Виктора Павловича, который каждые двадцать минут вспоминал что-нибудь срочное. К шести вечера Полина чувствовала себя выжатой до последней капли — как лимон, из которого сделали напиток, а корку потом бросили под ноги. Но домой она не поехала. Сначала надо было зайти в магазин.
В супермаркете было душно. В воздухе смешались запахи хлорки, залежавшейся рыбы и дешёвой выпечки. Полина медленно шла между стеллажами с корзиной и мысленно складывала суммы. Денег оставалось совсем мало. Она взяла пакет гречки, пачку макарон, десяток яиц, куриные окорочка по акции. На овощи уже не хватало. У прилавка с помидорами она задержалась, посмотрела на ценник, постояла несколько секунд и отошла.
На кассе выяснилось, что в отложенную сумму она не уложилась примерно на пятьдесят гривен. Полина почувствовала, как к лицу приливает жар, и тихо попросила убрать курицу. Кассирша — уставшая женщина с синеватыми тенями под глазами — тяжело вздохнула и сказала, что ничего отменять уже не будет, потому что смена заканчивается через десять минут. И тут произошло маленькое, почти неловкое чудо. Мужчина, стоявший следом за Полиной, молча протянул кассирше восемьдесят гривен.
— Оставьте женщине курицу, — сказал он. — И помидоры пробейте. Без овощей нельзя.
Полина обернулась, чтобы поблагодарить его, но мужчина уже отвернулся к витрине с жвачкой и делал вид, будто внимательно выбирает упаковку. Ей вдруг захотелось расплакаться прямо там, у кассы, среди пакетов и чековой ленты. Но она удержалась. Только коротко кивнула ему в спину, забрала покупки и вышла на улицу.
Домой она добралась около половины восьмого. Подъезд встретил её привычным запахом кошачьей мочи, сырости и сигаретного дыма. Лифт не работал вторую неделю, и Полине пришлось подниматься на пятый этаж пешком, держа тяжёлые пакеты в обеих руках. Пальцы онемели от ручек, плечи ныли. Ключ долго не попадал в замочную скважину, словно дверь тоже не хотела её впускать. Наконец замок щёлкнул.
В квартире было темно и непривычно тихо. Антон ещё не вернулся.
Полина сняла туфли, которые до крови натёрли мизинцы, осторожно поставила сумки у стены и, стараясь не шуметь, направилась на кухню.