«Я печник» — сказала я спокойно, вызвав неловкую паузу и холодное презрение Валерии Сергеевны
Гордая и нелепая профессия, удивительно честная.
— Простите, а чем вы занимаетесь?
Валерия Сергеевна произнесла это с таким выражением, словно ответ ей был заранее известен и уже вызывал у неё лёгкое отвращение. Мы находились в гостиной просторного загородного дома. По дороге Дмитрий успел объяснить, что дом принадлежит его деду, но хозяйничала здесь именно Валерия Сергеевна — это чувствовалось с первых шагов. Белоснежный диван, светлый ковёр, на стенах — портреты в массивных рамах: мужчины в строгих костюмах, женщины с ровными спинами и холодными взглядами. Из кухни тянуло свежим кофе и выпечкой. За окном октябрьский вечер расползался мутно-серой полосой.
— Я печник, — ответила я.
На мгновение в комнате стало тихо. Валерия Сергеевна аккуратно опустила чашку на блюдце. Нарочито медленно, будто давала мне возможность ощутить всю неловкость сказанного.
— Кто, простите?
— Печник. Кладу печи. Камины, банные, отопительные. Старые восстанавливаю.
Кира, сестра Дмитрия, фыркнула, не отрываясь от телефона, и тут же что-то быстро набрала. Андрей Павлович, его отец, взглянул на сына так, будто только что услышал крайне неприятное медицинское заключение.
— Печник, — повторила Валерия Сергеевна, словно проверяла непривычное слово на вкус. — Любопытно. У нас, знаете ли, в семье три поколения врачей. Свёкор начинал главным инженером на заводе, потом поднял целое производство. Я — кардиолог высшей категории. Андрей руководит департаментом. Дмитрий защитил диссертацию. А тут… печник.
— Мам, — негромко вмешался Дмитрий. — Полина не просто так этим занимается. Она мастер. К ней запись на полгода вперёд.
— Да я и не спорю, — мягко улыбнулась она. — Просто профессия… весьма своеобразная.
Я не отвела глаз. Смотрела прямо, спокойно, как смотрят, когда хотят дать понять: удар не достиг цели. Впрочем, он действительно не задел. Меня уже не раз оценивали подобным взглядом. Заказчики, видевшие на пороге женщину в рабочей куртке вместо ожидаемого крепкого мужика, сначала тоже сомневались. Но стоило мне разложить инструмент и приступить к делу, выражение их лиц менялось. Видимо, женщина с мастерком для этой семьи была почти такой же диковиной.
Под столом Дмитрий сжал мою руку. Его ладонь оказалась влажной. Он вёз меня знакомиться и уверял, что всё пройдёт нормально, а теперь сидел, прижавшись к спинке кресла, будто ученик, вызванный к доске без подготовки. Я уже поняла: защищать меня он не будет. Не потому, что не любит. Просто в этом доме он всё ещё оставался мальчиком, а мальчики редко решаются спорить с матерью.
Ну и ладно. Я приехала сюда не за тем, чтобы кто-то прикрывал меня собой.
— А где ваш свёкор? — спросила я, обращаясь к Валерии Сергеевне. — Дмитрий много о нём рассказывал.
По её лицу скользнуло что-то едва заметное. То ли тень, то ли тревога.
— Владимир Петрович отдыхает, — ответила она после короткой паузы. — Ему восемьдесят четыре. К гостям он выходит редко. Да и характер, если честно, у него сложный. Очень непростой. Так что, возможно, даже лучше, если сегодня он не спустится.
— Дед тут всех строит, — вставила Кира, всё так же глядя в экран. — При нём даже мама становится шелковой.
— Кира.
— А что Кира? Это же правда.
Валерия Сергеевна сжала губы и поправила брошь у ворота. И я заметила, как все на секунду притихли. Всего лишь потому, что речь зашла о старике, которого даже не было в комнате.
Я поднялась.
— Можно я немного осмотрюсь? У вас красивый дом.
Мне необходимо было выйти. Не из-за обиды — скорее от нехватки воздуха. К тому же ещё у входа я заметила одну вещь, к которой теперь тянуло вернуться.
В прихожей, рядом с лестницей, стояла печь. Старая, изразцовая, такая, какие выкладывали примерно век назад: белая, с синим кобальтовым узором и тяжёлой чугунной дверцей. Настоящая красавица. Только по её боку, от топки вверх, тянулась трещина. Кто-то наскоро залепил её обычным цементом, прямо поверх изразцов, и эта серая заплатка уже отваливалась кусками. Топить такую печь было опасно: при такой щели угарный газ легко пошёл бы в дом.
Я провела ладонью по холодной гладкой плитке. Руки понимали всё раньше головы: фундамент просел, кладку повело, шов разошёлся. Исправить можно. Не быстро, не грубо, а осторожно, по уму. Но можно.
— Не обращайте внимания, это дедова больная тема, — раздался рядом голос Андрея Павловича. Он подошёл почти бесшумно. — Печь его отца. Он с неё пылинки сдувает, а пользоваться нельзя. Мастеров вызывали — трое приезжали. Один заявил, что надо только разбирать и класть заново. Двое взяли аванс и исчезли. После этого дед никого к ней не подпускает.
— Понимаю, — сказала я.
И действительно поняла. Гораздо больше, чем он собирался мне рассказать.
За обедом меня принялись рассматривать так, будто разбирали по деталям.
В столовой всё было накрыто безупречно: белая скатерть, серебряные приборы, возле каждой тарелки — по три вилки. Валерия Сергеевна посадила меня точно напротив себя, словно заранее выбрала самое удобное место для прицела.