«Я печник» — сказала я спокойно, вызвав неловкую паузу и холодное презрение Валерии Сергеевны
Гордая и нелепая профессия, удивительно честная.
И она действительно вела прицельный огонь — весь обед, от одного блюда к другому, мягко, почти нежно, с безупречной улыбкой человека, который даже не сомневается: ему можно.
— Полиночка, вы сами себе платье сшили? — Валерия Сергеевна задержала взгляд на моём воротнике. — Нет-нет, что вы, симпатично. Просто у нас обычно предпочитают вещи определённых брендов. Ничего, привыкнете.
Платье было не самодельное. Я его купила, и стоило оно вовсе не копейки. Но отвечать на это было бессмысленно. Начнёшь объяснять — уже оправдываешься. А перед такими людьми оправдание сразу превращается в признание: да, мол, виновата, что не из их круга.
— А ваши родители чем занимаются? В деревне живут?
— В селе. Отец печи клал. Я у него ремесло переняла. Мамы давно нет.
— От папы, значит, — протянула она всё с той же ласковой миной. — Как мило. Настоящее семейное дело. У нас, кстати, тоже семейная профессия, только медицина. Андрей, помнишь, как отец всегда говорил: врач — это не работа, а призвание?
— Помню, — коротко ответил Андрей Павлович, даже не посмотрев на неё и продолжая есть.
Но разговор уже давно был не о платье и не о профессии. Мне ясно показывали: Дмитрию я не подхожу. Не та среда, не тот уровень, не те привычки, не те вывески на пакетах. Если сейчас проглочу — в этом доме мне сразу отведут место. И выбраться из него потом будет почти невозможно.
Я аккуратно опустила вилку на край тарелки.
— Валерия Сергеевна, а давно у вас печь в прихожей дала трещину?
Она растерянно моргнула, будто я заговорила на чужом языке.
— Простите, при чём здесь печь?
— При том, что её ещё можно восстановить. Мне сказали, вы хотите её разобрать. Не делайте этого. Там просела основа под топкой, поэтому и шов разошёлся. Работа тонкая, муторная, но печь старая, ей больше ста лет. Изразцы ручной работы. Такую вещь сейчас никакими брендами не заменишь.
За столом разом стихли. Даже Кира, до этого не отрывавшаяся от телефона, подняла голову.
— Вы хотите сказать, что полезете туда? — Валерия Сергеевна посмотрела на меня почти с ужасом. — Своими руками?
— А печи, по-вашему, чем кладут? — спокойно спросила я.
После этого я встала и вышла к машине. В багажнике у меня всегда лежали рабочая куртка и ящик с инструментами — я ведь не на прогулки на ней ездила, а по объектам. Вернувшись, я накинула куртку прямо поверх того самого «милого» платья, развернула на полу плёнку и принялась снимать осыпавшийся цемент, пока не добралась до чистого шва.
Родня постепенно собралась в дверях. Одни смотрели с откровенной насмешкой, другие — с любопытством, будто им показывали фокус. Дмитрий стоял чуть в стороне, побледневший и потерянный. По его лицу было видно: он сам не понимает, что должен сейчас чувствовать — гордость за меня или стыд перед семьёй. Поэтому просто молчал и ничего не делал.
А я работала.
Сначала убрала чужую халтуру. Потом промыла шов, развела раствор: глина, песок, немного шамота. Глину для старой кладки я обычно вожу с собой, но эта печь словно требовала местной. Я ещё по дороге заметила подходящую — в овраге за участком. В такие минуты мир всегда сужается до простых вещей: мастерок, шов, рука, дыхание, правильное усилие. Всё лишнее отпадает.
Сажа забилась под ногти, глина легла на пальцы тёмными разводами. И впервые за весь вечер мне стало спокойно.
— Вы же испачкаетесь, — вдруг сказала Кира. И сказала почти нормально, без прежней усмешки.
— Отмоется, — ответила я, не отвлекаясь.
Я не сразу поняла, что наверху кто-то появился. Просто тишина вдруг изменилась. Стала гуще, тяжелее. За моей спиной Валерия Сергеевна оборвала фразу на полуслове.
На верхней ступеньке стоял старик.
Высокий, сухой, в старой вязаной кофте, с палкой в руке, но спина у него была прямая. Глубокие складки резали лицо, седые брови нависали тяжёлыми дугами. Он смотрел вниз — не на меня. На печь. На мои руки, измазанные глиной, на изразцы, которые, видно, помнили ещё его отца.
Он молчал долго.
— Кто позволил трогать печь? — наконец спросил он негромко.
Голос у него был тихий, но Валерия Сергеевна от него вздрогнула. И я сразу поняла: передо мной Владимир Петрович. Тот самый, при котором здесь все вдруг становились шёлковыми.
— Папа, мы не думали, что ты спустишься, — торопливо заговорил Андрей Павлович. — Это знакомая Дмитрия. Она печник. Сама вызвалась посмотреть, мы её не просили, как-то так получилось…
Старик начал спускаться. Ступенька. Палка. Ещё ступенька. Он дошёл до меня и остановился рядом. От него пахло табаком, старым деревом и чем-то сухим, домашним.
Я не поднялась и не стала прятать руки. Просто посмотрела на него снизу вверх.
— Шов пошёл из-за основания, — сказала я ровно. — Сверху замазывать нет смысла, всё снова осыплется. Нужно вскрывать, укреплять низ, перебирать нижние ряды и заново вести шов на глиняном растворе. За две недели справлюсь. Но топить пока нельзя — угар пойдёт.
Владимир Петрович ничего не ответил. Он перевёл взгляд с меня на шов, потом обратно. Наклонился, опустил в ведро узловатый палец, взял немного раствора и растёр глину по коже.
— Глина чья?
— С собой привожу, — ответила я. — Но у вас здесь своя хорошая есть. Синяя, в овраге за участком. Я заметила, когда подъезжала. Жирная, плотная. Для такой печи как раз подойдёт.
На его лице что-то едва заметно дрогнуло. Не улыбка — нет. Скорее тень воспоминания, которую он тут же спрятал. Потом он выпрямился, опёрся на палку и, так и не сказав мне ни слова, повернулся к сыну.
— Зовите к столу, — буркнул Владимир Петрович. — Раз уж гости.