«Мам, я могу не сдавать на экскурсию» — Полина сказала спокойно, и Наталья резко подняла глаза, охваченная болью
Стыдно смотреть, как ребёнок взрослеет от бедности.
Деньги в доме закончились в среду.
— Мам, а сыр ещё есть? — Полина приоткрыла холодильник и заглянула внутрь.
Наталья даже не обернулась. Она стояла возле кухонного стола и раскладывала перед собой всё, что удалось вытряхнуть из кошелька: две монеты по четыре гривны, несколько совсем мелких и помятая купюра, которую она с утра специально отложила на хлеб. До зарплаты оставалось пять дней. Рядом лежал дневник сына с запиской от классной руководительницы о сборе денег на экскурсию. Чуть дальше — квитанция за свет. А в мойке мерно капала вода из крана, который Дмитрий обещал отремонтировать уже второй месяц.
— Немного творога осталось, — сказала Наталья. — Давай сегодня с вареньем поедим.
— Я просто спросила, — тихо ответила дочь и закрыла дверцу холодильника.
Полине было тринадцать. Тонкая, длинноногая, высокая для своих лет, почти одного роста с матерью, она обычно собирала свои длинные русые волосы в небрежный хвост и то и дело поправляла прядь, выбившуюся у виска. Серо-зелёные глаза достались ей от отца, но смотрела она чаще по-матерински — внимательно, слишком взрослым взглядом, будто замечала то, что взрослые предпочли бы скрыть.
Наталье исполнилось сорок два. Невысокая, примерно метр шестьдесят три, со светлой кожей и мягкой женственной фигурой, она ещё несколько лет назад любила яркие платья, красила губы и носила короткую аккуратную стрижку. Теперь тёмно-русые волосы отросли почти до плеч, и дома она чаще всего стягивала их обычной резинкой. В этот вечер на ней были старые серые брюки и тонкая синяя кофта с растянутыми манжетами. Но сильнее усталость выдавали не вещи, а привычка чуть втягивать голову в плечи, когда кто-то начинал разговаривать с ней раздражённо.
— Мам, я могу не сдавать на экскурсию, — вдруг произнесла Полина.
Наталья резко подняла глаза.
— Почему это?
— Ну… если сейчас с деньгами плохо.
Дочь сказала это слишком спокойно.
И именно от этого Наталье стало больно.
Тринадцатилетний ребёнок уже умел определять состояние семейного бюджета по тому, что лежит в холодильнике, по лицу матери и по тому, сколько раз за вечер та открывает приложение банка.
— Сдашь, — твёрдо сказала Наталья. — Даже не обсуждается.
— А Кириллу кроссовки?
Наталья перевела взгляд в сторону коридора.
Сыну было девять. Его осенние кроссовки и правда стали тесными. Накануне он вернулся из школы, снял обувь и несколько минут молча растирал пальцы ног.
— Кириллу тоже купим.
— Когда?
Наталья уже хотела сказать привычное: «На выходных», но вовремя замолчала.
За последние полгода в их семье слишком многое переносилось на «выходные», «после зарплаты» и «в следующем месяце».
Куртка ребёнку.
Новые шторы.
Стоматолог.
Кран на кухне.
Зимние ботинки для самой Натальи.
Даже её сломанный фен.
Зато Дмитрий каким-то образом продолжал жить так, будто сегодняшний день важнее всего остального.
В семь двадцать на кухню вошёл муж.
Дмитрию было сорок четыре. Высокий, около метра восьмидесяти двух, крепкий, немного располневший в талии, он всё равно выглядел мужчиной физически сильным. Короткие тёмные волосы у висков уже заметно тронула седина, а утром на подбородке обычно проступала аккуратная щетина. Карие глаза могли быть тёплыми, особенно когда он дурачился с детьми, но в последние годы в них всё чаще появлялась досада человека, уверенного, что от него бесконечно чего-то хотят.
На нём были новые джинсы и светлая толстовка.
Наталья невольно задержала на ней взгляд.
— Ты когда её купил?
Дмитрий посмотрел на себя, будто не сразу понял вопрос.
— Что именно?
— Толстовку.
— На прошлой неделе.
— Я её раньше не видела.
— Теперь увидела.
Он подошёл к холодильнику, открыл его, несколько секунд молча смотрел внутрь, потом закрыл. Через мгновение снова распахнул дверцу, словно надеялся, что за это время там magically появится еда.
— А что-нибудь нормальное есть?
Наталья продолжила собирать мелочь со стола.
— Творог. Каша. Могу гренки сделать.
— Пожарь яичницу.
— Яиц нет.
Дмитрий обернулся.
— Как это нет?
— Так. Нет.
— Совсем?
— Совсем.
На его лице отразилось настоящее недоумение. Брови сперва поползли вверх, затем сошлись у переносицы.
— Наташ, ну это уже смешно. В доме двое детей, а у нас даже яиц нет?
Полина перестала намазывать варенье на хлеб.
У Натальи внутри неприятно сжалось.
Она отлично знала этот тон.
Дальше разговор будет уже не про яйца.
Сейчас каким-то странным образом выяснится, что именно она не умеет вести хозяйство.
— Деньги закончились, Дим.
— Какие деньги?
Наталья медленно посмотрела на него.
— Наши.
— Я же две недели назад переводил тебе.
— Восемь тысяч гривен.
— И?
Это короткое «и?» прозвучало так, что Наталья невольно выпрямила спину.
— Коммуналка — три тысячи сто. Английский Полины — тысяча двести. Кириллу купили спортивную форму — почти тысяча. Продукты. Бытовая химия. Твои таблетки от спины. Интернет. Обеды в школе.
— Подожди, — Дмитрий поморщился. — Не надо сейчас устраивать мне бухгалтерский отчёт.
— Ты сам спросил.
Он шумно выдохнул и провёл рукой по волосам.
— Я просто не понимаю, как можно потратить восемь тысяч и остаться без самых обычных продуктов.
Полина опустила голову.
Наталья заметила, что дочь перестала жевать.
И вдруг ей стало стыдно.
Но вовсе не за пустой холодильник.
Ей стало стыдно за то, что ребёнок сидит рядом и слушает, как отец спрашивает у матери, куда делись деньги, потраченные на их же семью.
— Полин, иди, пожалуйста, собирайся.
Девочка быстро поднялась из-за стола.
Когда дверь детской закрылась, Наталья спросила:
— А сколько стоила толстовка?
Дмитрий замер.
Всего на секунду.
Но Наталья это заметила.
— При чём здесь толстовка?
— Просто хочу понять.
— Две с чем-то.
— Две с чем-то — это сколько?
— Около двух с половиной тысяч.
Наталья посмотрела сначала на него, потом на новую вещь.
Почти две с половиной тысячи гривен.
А вчера она вернула на полку упаковку куриного филе за сто шестьдесят гривен, потому что решила: до зарплаты разумнее взять крупу и печень.
— А наушники? — спросила она.
— Какие ещё наушники?
— Те, которые ты принёс в субботу.
Дмитрий плотно сжал губы.
— Наташ, я работаю. Я имею право иногда купить себе что-то.
Вот она.
Знакомая фраза.
Она звучала и после дорогого парфюма. И после часов. И после ужина с коллегами, когда Дмитрий потратил за один вечер столько, сколько Наталья обычно растягивала на четыре дня для всей семьи.
«Я работаю».
Будто Наталья не работала.
Она была администратором в небольшой стоматологической клинике. Пять дней в неделю вставала в шесть двадцать, собирала детей, ехала на работу, возвращалась домой, заходила в магазин, готовила ужин, проверяла уроки, запускала стирку и даже вечером отвечала на сообщения пациентов.
Её зарплата была меньше, чем у Дмитрия.
И именно из-за этого её деньги постепенно перестали восприниматься как настоящие. Они будто сами собой превратились в семейный расходный материал.
— Я тоже работаю, — негромко сказала Наталья.
— И что?
Она посмотрела мужу прямо в глаза.
— Ничего.
Дмитрий дёрнул плечом, взял со стола кружку и налил себе чай.
— Купи сегодня продукты. Я вечером переведу.
— Хорошо.
— И яиц возьми побольше.
Он произнёс это уже обычным голосом, словно неприятного разговора и вовсе не было.