Беспощадно и неправильно — их молчание ранит глубже.
Ни издёвки, ни злорадства в этих словах не было — только вымотанность, тяжёлая и глухая.
— За плинтус, конечно, отдельная благодарность.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — вспыхнул он. — Что ты себе позволяешь?
— Я? — Ирина медленно подняла на него глаза.
Молчание растянулось так надолго, будто в него успело провалиться всё: шесть месяцев сдержанного раздражения, его бесконечные замечания про «полвосьмого», про «у нормальных людей», остывший суп на конфорке, усталость после смен, и то мерзкое ощущение у подъезда, когда свет в собственных окнах перестаёт радовать. Ирина больше не хотела с этим мириться.
— Ты пришёл сюда, где для тебя уже всё было устроено, и вдруг решил, что стал хозяином? — произнесла она. Голос прозвучал ясно, резко, уже без дрожи. — Решил, что теперь имеешь право отдавать распоряжения?
Игорь смотрел на неё, будто впервые видел.
— Ирина…
— Не продолжай. — Она подняла ладонь, останавливая его. Движение вышло ровным, почти служебным. — Сегодня я отработала двенадцать часов. Всю дорогу домой думала только об одном: лечь. Просто лечь и закрыть глаза. Поднималась по лестнице и представляла, как открою дверь, сниму обувь и наконец смогу выдохнуть. А на пороге получила вот это. — Она не махала руками, не повышала голос, только не отводила взгляда. — Злиться ты умеешь, Игорь, я уже убедилась. Но если мне страшно заходить в эту квартиру, значит, это перестаёт быть моим домом.
— Ты всё раздуваешь.
— Нет.
Опять повисла пауза.
— И что дальше? — спросил он уже тише. Но в этой тишине чувствовалось что-то неясное: то ли растерянность, то ли попытка быстро вернуть разговор под контроль.
Ирина обошла его и направилась в спальню. Распахнула шкаф, достала чемодан — тот самый, с которым он появился здесь полгода назад: синий, с поцарапанным колёсиком. Поставила его рядом с кроватью.
— Вот.
Игорь зашёл следом.
— Ты это всерьёз?
— Абсолютно.
— Из-за одной ссоры?
Она посмотрела на него снизу вверх.
— Не из-за одной. Из-за полугода таких разговоров. Просто этот стал последним.
Он долго не отвечал. Потом подошёл к шкафу и начал снимать с полки свои вещи. Медленно, нарочито неторопливо, словно оставлял ей возможность одуматься. Но Ирина не меняла решения. Она сидела на краю кровати и смотрела в стену. Ноги наконец перестали ныть. Внутри что-то осело, успокоилось, как взвесь в стакане воды, если его долго не трогать.
Игорь складывал одежду без слов. Затем забрал с тумбочки зарядку, часы. Вышел на кухню; оттуда донёсся приглушённый звук — видимо, он убирал какую-то мелочь. Потом снова коридор, шорох куртки, глухой удар колеса чемодана о порог.
— Ты же понимаешь, что потом пожалеешь? — сказал он, остановившись у двери.
Ирина вышла из спальни и встала напротив.
— Может быть. Но не сейчас.
Он задержался ещё на секунду, будто ждал другого ответа. Потом распахнул дверь и ушёл.
Ирина повернула ключ в замке. Несколько мгновений стояла в прихожей, прислушиваясь к тишине своей квартиры. За окном шумели деревья в сквере. Где-то вдалеке проехала машина.
Она прошла на кухню. Суп в небольшой кастрюле ещё не успел остыть. Ирина налила себе тарелку, поставила её на стол и села.
Ела не спеша, вслушиваясь в пустоту вокруг. Но теперь эта тишина была другой — в ней больше не пряталось напряжение.
За окном покачивались фонари в сквере: осенние, рыжеватые, знакомые. Ирина смотрела на них и думала: вот она сидит у себя дома. Ест суп. И никто сейчас не спросит, который час.
Это ощущалось странно и одновременно правильно. Так бывает, когда слишком долго ходишь в неудобной обуви, а потом наконец снимаешь её и вдруг понимаешь, что можно просто стоять — и не чувствовать боли.
Она доела, вымыла тарелку и легла.
Спала крепко, без снов. Впервые за очень долгое время.