«Если не удалишь, можешь считать, что родителей у тебя больше нет» — мама в пальто у порога бросила ультиматум, угрожая разорвать отношения из‑за её видео
Молчание — подлая измена собственной правде.
– Сегодня же убирай свои видео. Если не удалишь, можешь считать, что родителей у тебя больше нет.
Мама стояла прямо у порога, в застёгнутом пальто, и заходить в квартиру явно не собиралась. Мне уже тридцать восемь, но от её интонации пальцы сами собой вцепились в дверную ручку крепче.
– О каких видео ты говоришь, мам?
– Не притворяйся, Виктория. О тех, где ты выставляешь своего отца каким-то монстром.
Ни в одном ролике я не произносила фамилий, не называла адресов, не упоминала, где работали мои родители. Я говорила только о своём детстве и о том, почему до сих пор вздрагиваю, если рядом кто-то неожиданно повышает голос.
– Я нигде не сказала, что папа монстр.
– Тебе и не нужно было говорить прямо. Тётя Ирина всё поняла и уже сегодня набрала отцу.
Вот тогда я окончательно поняла, зачем мама примчалась без звонка. Их пугали не мои воспоминания. Их ужасала мысль, что кто-то со стороны может узнать в этих историях именно их.
К психологу я обратилась после до смешного бытового случая. Наша восьмилетняя Дарья случайно выронила чашку. Та разлетелась о плитку, а я вдруг сорвалась на такой крик, что дочь замерла посреди кухни, будто её прибили к полу.
– Мам, я же не специально, – еле слышно сказала она.
Меня будто окатили ледяной водой. В тот же вечер я всё рассказала мужу.
– Сергей, я сейчас услышала папу. Только говорил он моим голосом.
– Тогда разбирайся с этим сейчас, пока Дарье восемь, а не тогда, когда ей самой будет тридцать восемь.
Психолог посоветовала мне вслух проговаривать эпизоды, которые я много лет привычно называла «нормальным воспитанием». Потом я стала записывать небольшие видео. Не о родителях как таковых, а о том, какие следы оставляет такое детство.
– Ты правда думаешь, что у нас дома всё было настолько ужасно? – как-то спросил младший брат Роман.
– У нас с тобой были разные детские годы.
– На меня отец тоже орал.
– А кто потом отвечал перед ним за твои двойки?
Роман ненадолго замолчал.
– Ты. Но я всё равно не понимаю, зачем выносить это на чужих людей.
Тот разговор тогда завершился спокойно. И теперь мне стало особенно любопытно, почему спустя несколько дней мои ролики вдруг оказались у родителей.
– Это Роман вам показал? – спросила я.
– Да какая разница, кто показал? – резко бросила мама. – Ты лучше объясни, зачем ворошишь грязь двадцатилетней давности.
– Потому что я до сих пор разбираюсь с тем, что после этого осталось.
– С чем именно ты разбираешься? Тебя кормили, одевали, дали образование. Отец работал с утра до ночи!
– И это давало ему право кричать на ребёнка так, что тот прятался в ванной?
Мама резко вскинула подбородок.
– Ты всегда любила всё раздувать. Да, отец мог вспылить, но и ты была далеко не ангелом.
– Мне было десять лет.
– И что с того? В десять уже прекрасно понимают слово «нельзя».
Я ощутила, как внутри поднимается тот самый, до боли знакомый порыв.