«Не мясо ты привез, Андрей. Сосиски» — произнесла Наталья Викторовна и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, будто перед ней совсем чужой
Горько осознавать, как близкие становятся чужими.
Она стояла у плиты, помешивая в кастрюле, и прекрасно слышала, как за спиной Светлана щедро, почти с хозяйским размахом, размазывает джем по ломтю хлеба. Намазывала так густо, словно они находились не на обычной даче, где каждая банка заготовок доставалась трудом, а где-нибудь в пансионате с полным обслуживанием.
— Наталья, тебе бы в город съездить, — лениво произнесла Светлана, даже не отрывая взгляда от чашки. — В «Ирисе», говорят, маникюр теперь делают отлично. Мне самой надо бы записаться, а то руки совсем как у прачки.
— У меня они такие потому, что я вчера пропалывала твою часть огорода, — сухо ответила Наталья Викторовна, не оборачиваясь.
— Ну вот, — легко подхватила Светлана, будто не услышала упрека. — Вместо этого могла бы со мной поехать.
В дверном проеме появился Андрей Павлович. На нем была растянутая майка и семейные трусы. Он зевнул так широко и шумно, что, казалось, скрипнула каждая косточка в челюсти.
— Наталья, шашлык к обеду будет? — спросил он. — Я же мясо привез.
Хотя никакого мяса он не привозил уже месяца три.
— Не мясо ты привез, Андрей. Сосиски.
— Так замаринуй сосиски, — без тени смущения сказал он. — Какая разница? Делов-то.
Наталья Викторовна медленно повернула голову и посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Так смотрят на человека, которого помнишь мальчишкой, близким и понятным, а потом внезапно понимаешь: перед тобой будто совсем чужой.
Началось все полтора года назад. Тогда, в четверг вечером, Андрей Павлович позвонил ей и предложил встретиться на выходных. Сказал, что надо обсудить одно семейное дело.
Дело, как выяснилось, было нехитрым. У Андрея оставался участок в садовом товариществе «Березка», доставшийся ему от матери. Много лет земля стояла почти бесхозной. Сам Андрей появлялся там от силы раз за сезон, кое-как проходился косой по траве, а потом снова забывал о даче почти на год. Участок Натальи Викторовны находился рядом, за забором. Ее земля досталась ей от отца, и она держала ее в образцовом порядке: ровные грядки, ухоженная теплица, дорожки, отсыпанные щебнем, смородиновые кусты, подстриженные так аккуратно, будто по линейке.
— Слушай, а давай уберем забор между нашими участками, — предложил тогда Андрей, разливая чай. — Получится одна большая семейная дача. Светлана давно мечтает о беседке с видом на сад, а у тебя места побольше. Мы будем чаще приезжать, помогать, все вместе приведем в порядок.
Наталья Викторовна тогда по-настоящему обрадовалась. Не потому, что ей требовались помощники. Она и одна справлялась. Просто Андрей был ее двоюродным братом и оставался, по сути, единственным близким родственником. Мысль о том, что семья снова станет ближе, что по выходным на веранде будут слышны голоса, разговоры, смех, согревала ее сильнее, чем июльское солнце над грядками.
— Ладно, — согласилась она. — Только забор надо снести нормально. Я найму рабочих, чтобы все сделали аккуратно.
— Зачем еще рабочих? — отмахнулся Андрей. — Я сам управлюсь. У меня руки, между прочим, откуда надо растут.
Забор он действительно убрал за одни выходные. Только сделал это криво и кое-как. Столбы вытащил не до конца, часть просто обломал и прикопал землей. Потом еще долго Наталья Викторовна цепляла тяпкой ржавые металлические обрубки в тех местах, где раньше проходила граница.
Поначалу все и правда походило на то, о чем она мечтала. Андрей со Светланой приезжали почти каждую субботу, привозили пирожки, вечером садились за общий стол, говорили обо всем понемногу, вспоминали покойную мать Андрея, тетю Валентину, которая когда-то учила обеих девочек правильно солить огурцы. В те вечера Наталье Викторовне казалось, что она не зря согласилась объединить участки. Дача наконец переставала быть просто землей, которую нужно тянуть на себе одной. Она становилась похожей на семейное гнездо.
Но потом что-то стало сдвигаться. Медленно, почти незаметно. Наталья Викторовна даже не смогла бы назвать день, когда все пошло не так.
Сначала появились мелочи. Светлана, едва приехав, устраивалась в шезлонге с журналом и говорила, что после рабочей недели у нее ужасно болит спина. Андрей брал косу, махал ею пару раз для вида, потом уходил в дом за квасом и до самого вечера обратно уже не возвращался.
Со временем мелочи перестали быть случайностью. Они превратились в привычку. А привычка незаметно стала порядком жизни.
Наталья Викторовна поднималась в шесть утра. Поливала теплицу, пропалывала грядки, косила траву и на своей стороне, и на бывшей стороне Андрея. Если ухаживать только за своей половиной, весь объединенный участок выглядел бы нелепо: здесь — подстриженный газон и ровные дорожки, а там — бурьян по пояс.
Главной бедой к середине первого лета стал борщевик. Наталья Викторовна ненавидела это растение с детства. Она хорошо помнила, как отец предупреждал ее: стоит коснуться голыми руками — потом неделю будешь мучиться с волдырями. На земле Андрея борщевик расползся вдоль старой канавы. А после того как забор исчез, семена беспрепятственно разлетались дальше, оседали на ее грядках и прорастали даже среди клубники.
Она надевала плотные перчатки, рубашку с длинными рукавами, повязывала на лицо косынку, брала косу и шла вырубать толстые, почти как черенок лопаты, стебли. Из них сочился едкий сок, от которого кожу щипало даже через ткань. Работа была тяжелая, нудная, но в ней имелась какая-то честность: срезал — и сразу видишь результат. Трава ложится ровными рядами, пространство очищается, и на душе будто становится чуть спокойнее.
Совсем иное чувство вызывала гора посуды после субботних посиделок.
Андрей и Светлана обычно уезжали в воскресенье вечером, оставляя на веранде тарелки с присохшим кетчупом, стаканы с недопитым компотом, кастрюлю, в которой варились те самые сосиски. Потому что мясо, как довольно быстро выяснилось, они привозить вовсе не собирались. Только говорили об этом.
— Мы же на дачу отдыхать ездим, а не работать, — однажды заявила Светлана, когда Наталья Викторовна вроде бы невзначай заметила, что посуду перед отъездом можно было бы помыть вместе. — Ты все равно здесь остаешься. Потом сполоснешь, тебе же не трудно.
Наталья Викторовна тогда ничего не сказала. Молчать она умела. Это умение досталось ей от матери — тихой женщины, всю жизнь считавшей, что семейный скандал страшнее любой обиды.
Но молчание не исчезает. Оно накапливается, как вода за плотиной. И рано или поздно плотину начинает рвать.
Она стояла у раковины с холодной водой — дачный бак нагревался только ближе к вечеру — и оттирала жирную сковороду. За окном раздавался смех Светланы. Та болтала по телефону с подругой и восторженно рассказывала, как чудесно они провели выходные на своей даче.
На своей.
Не на Натальиной. На своей.
Ложка ударялась о край тазика, пока Наталья Викторовна мыла посуду, и с каждым разом этот металлический стук казался ей все громче. Будто кто-то неторопливо, настойчиво отбивал ритм ее раздражению.
К осени первого сезона она вдруг заметила, что в мыслях почти перестала называть родственников по именам. Теперь Андрей был для нее просто братом, а Светлана — женой брата. Словно расстояние, которое она так надеялась стереть, убрав забор, вернулось само. Только теперь граница проходила не по земле, а внутри нее.
Второй сезон начался с сообщения от Светланы. Та прислала список покупок и попросила Наталью Викторовну заехать по дороге на дачу в магазин.
«Купи, пожалуйста, обезжиренный творог, питьевые йогурты и еще кое-что по мелочи. Я список скину», — написала она.
Список занял почти полстраницы. Там были и специи, которые Наталья Викторовна сама никогда не брала, потому что не считала возможным тратить пенсию на такие пустяки, и какие-то соусы, и дорогие йогурты, и несколько видов печенья.
Она купила все. Потому что отказать оказалось сложнее, чем промолчать, достать кошелек и заплатить.
Андрей в тот сезон начал привозить уже не просто самые дешевые сосиски, а сосиски строго определенной марки — «Молочные», по акции, три упаковки по цене двух. К ним он брал вчерашний хлеб с пятидесятипроцентной скидкой и каждый раз с гордостью объяснял, что переплачивать глупо, если можно сэкономить.
К тому времени Наталья Викторовна уже покупала продукты для себя отдельно. Брала сыр в маленькой фермерской лавке неподалеку, овощи на рынке, зелень срывала со своих грядок. Но при родственниках старалась этого не есть, чтобы не поднимать неприятный разговор о том, кто и сколько должен вкладывать в общий стол.
Впрочем, осторожность не особенно помогала.
— Наталья, а что это у тебя за сыр в холодильнике? — как-то спросил Андрей, роясь на полке в поисках кваса. — Дорогой, наверное? Дай попробовать.
Она дала. Потому что не дать — значило бы устроить сцену. А сцен она избегала всю жизнь.
К середине второго лета объединенный участок окончательно разделился на две половины. Для чужого глаза этой границы будто бы не существовало, но Наталья Викторовна видела ее отчетливо.
На ее стороне были ровные грядки с морковью и свеклой, теплица с помидорами, которые она каждое утро подвязывала и внимательно осматривала, не появилась ли фитофтора, клумба с флоксами у крыльца, дорожка, заново отсыпанная щебнем в начале сезона.
На стороне Андрея и Светланы стояла старая яблоня, которую уже три года никто не обрезал, из-за чего плоды мельчали с каждым летом. Там же тянулась заросшая канава, снова лез борщевик, который Наталья Викторовна все равно продолжала выкашивать, иначе он перебрался бы к ней окончательно. У канавы лежала куча старых досок от снесенного забора. Андрей не раз обещал вывезти их, но доски так и гнили на месте.
— Мы же приезжаем отдыхать, — повторяла Светлана.
Она произносила эту фразу так часто, что Наталья Викторовна начала слышать ее даже во сне.
Однажды в июле Светлана явилась без предупреждения. С собой она привезла подругу, бутылку шампанского и то уверенное настроение, с каким люди входят в дом, где уже давно считают себя полноправными хозяевами.