«Не мясо ты привез, Андрей. Сосиски» — произнесла Наталья Викторовна и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, будто перед ней совсем чужой
Горько осознавать, как близкие становятся чужими.
Светлана тут же распорядилась накрыть на веранде: мол, у нее сегодня гостья, а у Натальи Викторовны все равно, как она выразилась, времени достаточно.
Наталья Викторовна молча достала скатерть, тарелки, бокалы. Она понимала: стоит сказать «нет» — начнется ссора. А ссора казалась ей чем-то страшным, почти неприличным, будто одно резкое слово окончательно разорвет тонкую нитку, на которой еще держалось подобие родственных отношений.
Но поздно вечером, когда она собирала со стола пустые бокалы и липкие тарелки, в ней впервые отчетливо шевельнулась мысль: как же хорошо было бы, если бы эта дача снова принадлежала только ей.
Она даже испугалась собственного желания. Оно показалось ей неправильным, эгоистичным, почти постыдным. Наталья Викторовна попыталась отмахнуться от него, как от назойливого комара. Только мысль не исчезла. На другой день она вернулась. Потом еще через день. Через неделю она уже сидела где-то внутри, не давая покоя и становясь все настойчивее.
Осенью второго дачного сезона Андрей попросил у нее денег на ремонт автомобиля.
— Там сумма небольшая, тысяч пятнадцать гривен, — сказал он как бы между прочим. — Весной премию дадут, сразу верну.
Наталья Викторовна дала. Хотя никакой премии у нее самой давно не было — только пенсия, из которой приходилось выкраивать и на семена, и на удобрения, и на тот самый щебень для дорожек, о котором Андрей с таким энтузиазмом рассуждал, но за который в итоге платила она.
Весной о премии он не заговорил. То ли получил ее, то ли нет — Наталья Викторовна так и не узнала. Деньги он тоже не вернул. Вопрос повис между ними без слов, словно старая паутина в углу веранды: вроде бы видна, вроде бы мешает, но каждый делает вид, что ее не существует.
К третьему сезону она стала просыпаться по утрам с тяжестью, незнакомой ей прежде. Когда-то дача была для нее местом, куда она ехала за тишиной, за запахом мокрой земли после дождя, за птичьими голосами, за ощущением, что жизнь еще может быть простой и доброй. Теперь же сюда надо было ехать, чтобы терпеть.
Особенно ясно она почувствовала это однажды в мае. В пятницу вечером Наталья Викторовна подошла к калитке и услышала со стороны участка голоса Андрея и Светланы. Они приехали раньше обычного и, разумеется, никого не предупредили. Раньше она бы обрадовалась. А теперь внутри поднялось не тепло, а усталость — такая, какая накрывает перед длинной, изматывающей дорогой.
— О, Наталья, привет! — крикнул Андрей, развалившись в шезлонге и лениво махнув рукой. — Мы решили сегодня пораньше вырваться. Ты там что-нибудь на ужин готовишь?
Она ничего не ответила. Прошла в дом, достала крупу и принялась перебирать ее для каши. И все думала о том, что когда-то именно здесь проходила узкая тропинка к грядкам, а теперь на этом месте стоял Светланин шезлонг — ровно там, где Наталья Викторовна раньше сажала укроп.
Тем летом, в первых числах июня, случилась история с рулеткой.
У Натальи Викторовны давно лежал старый кадастровый план участка. Он достался еще от отца: пожелтевший лист, на котором строгим, сухим языком землеустроителей были отмечены границы земли. Нашла она его почти случайно, когда разбирала бумаги после разговора с соседкой по улице, Людмилой Ивановной. Та пожаловалась, что новый владелец соседнего участка поставил забор с захватом чужой земли — всего на полметра, но теперь из-за этого начались разбирательства.
— Ты бы, Наталья, тоже свои границы проверила, — сказала тогда Людмила Ивановна. — Родня родней, а документы надежнее всяких разговоров.
Вечером, когда Андрей со Светланой уехали в магазин за квасом, Наталья Викторовна достала из сарая старую металлическую рулетку. Она тоже осталась от отца. Потом вышла на участок и начала мерить.
Сначала от угла дома. Потом от столба электролинии. Несколько раз сверилась с планом, пересчитала расстояния, вернулась к начальной точке. И наконец увидела то, что, кажется, давно уже чувствовала, но боялась признать: граница между участками проходила точно там, где раньше стоял снесенный забор. Не левее. Не правее. Не на полметра дальше. Именно там.
Выходило, ничего на самом деле не изменилось. Кроме одного: теперь она ухаживала не только за своей землей, но и за чужой. Только чужая земля будто растворилась в словах про «общий сад», «родню» и «так всем удобнее». А работала на этом общем участке почему-то одна она.
Наталья Викторовна аккуратно смотала рулетку, убрала план обратно в папку с документами и еще долго сидела на крыльце. Солнце медленно опускалось за яблони, ветви темнели на фоне неба, и вместе с вечерней прохладой в нее входила странная ясность. Утром ее еще не было, а теперь она стала почти осязаемой.
Через неделю Андрей заговорил о теплице.
Он предложил вместо ее старой, уже восьмилетней поликарбонатной теплички, у которой давно пора было менять покрытие на крыше, поставить большую — общую.
— Зачем тебе эта маленькая? — убеждал он. — Давай нормальную сделаем, метров на десять. Расходы пополам, и всем удобно.
Предложение показалось разумным. Наталья Викторовна и правда понимала: старая теплица скоро потребует вложений, а если часть затрат возьмет на себя Андрей, получится легче. Она согласилась.
Теплицу поставили. Точнее, поставила ее она. Наталья Викторовна наняла соседского Анатолия с сыном, потому что Андрей в назначенный день не приехал — сослался на срочные дела на работе. Светлана написала короткое сообщение: ей, оказывается, надо было к маме на другую дачу, и вернуться она сможет только через неделю.
На словах расходы разделили пополам. На деле же эта половина растянулась на месяцы. Андрей отдавал деньги кусками, то одну сумму, то другую, все время обещая «закрыть остаток в ближайшие дни». Выплата растянулась почти на четыре месяца. Последнюю тысячу гривен он так и не принес. Сначала сказал, что забыл. Потом, когда Наталья Викторовна осторожно напомнила, отмахнулся шуткой:
— Ну считай, это плата за то, что ты теплицей чаще пользуешься.
Она улыбнулась в ответ, но улыбка вышла тяжелая и чужая.
К июлю третьего сезона Наталья Викторовна перестала считать, сколько денег, времени и сил ушло на этот якобы общий участок. Подсчеты начали причинять ей почти физическую боль — такую, как от долгого сидения в неудобной позе, когда ноет спина и невозможно найти положение, в котором стало бы легче.
Вместо цифр она стала замечать другое.
Она видела, что Светлана, приехав на дачу, первым делом направляется вовсе не к грядкам. Сначала — к зеркалу в прихожей. Поправить волосы, провести пальцами по губам, оценить, как она выглядит. Потом — на веранду, в кресло, с телефоном в руках.
Она замечала, что Андрей, как только разговор заходил о работе на участке, мгновенно находил причину перенести дело на завтра. Завтра появлялась новая причина, чтобы отложить на послезавтра. А послезавтра уже надо было собираться обратно в город.
Она обратила внимание и на то, что ни Андрей, ни Светлана ни разу не спросили, как она себя чувствует после майской боли в спине. Тогда Наталья Викторовна несколько дней едва разгибалась после грядок, ходила, придерживая поясницу рукой. Они оба это видели. Но никто не предложил помочь и даже не спросил, полегчало ли ей.
Эти мелочи копились в ней не сразу. Они наслаивались медленно, почти незаметно, как иней на оконном стекле. Сначала тонкая дымка, потом еще один слой, потом следующий. А однажды утром смотришь — все окно затянуто плотным белым узором, и сквозь него уже ничего не разглядеть.
В августе того же лета состоялся разговор, после которого внутри Натальи Викторовны что-то окончательно застыло.
Светлана приехала без Андрея. С собой она снова привезла подругу — ту самую, с которой когда-то пила шампанское на веранде. За ужином, расслабившись от вина, Светлана вдруг произнесла фразу, которую Наталья Викторовна потом запомнила слово в слово, хотя обычно старалась не хранить в памяти чужие обидные высказывания.
— Наталья, ты вообще правильно сделала, что после развода второй раз замуж не вышла, — сказала Светлана с легкой улыбкой. — Тебе так спокойнее. Ни с кем делиться не надо, все твое. Ну вот теперь дачей с нами делишься — нам хоть полегче.
Подруга Светланы засмеялась. Сама Светлана, похоже, даже не услышала, как прозвучали ее слова. Она тут же переключилась на другое: стала рассказывать о ценах на путевки, о том, что они с Андреем в этом году решили поехать на юг, а значит, на дачу деньги откладывать не будут. Потому что, как выразилась Светлана, у Натальи Викторовны здесь и так все «в полном порядке».
Той ночью Наталья Викторовна долго лежала без сна. За окном шумел ветер, яблоневые ветви шуршали в темноте, дом иногда тихо потрескивал. Она думала уже не столько об обиде, сколько о простой и страшной вещи: за все эти полтора года она ни разу не услышала от родных даже обычного «спасибо». Были просьбы. Были замечания. Были объяснения, почему именно сегодня они не могут помочь. Были планы, которые должна была выполнять она. А благодарности не было ни разу.
К осени третьего сезона решение внутри нее почти созрело. Еще не окончательно, нет. Оно больше походило на семечко, брошенное в землю: лежит в темной влажной почве, набирает силу, но наружу пока не пробивается.
Зимой, когда дача опустела и утонула в снегу, Наталья Викторовна иногда приезжала туда одна. Проверяла дом, растапливала печь, смотрела, не продавило ли снегом крышу теплицы, не потекло ли где-нибудь. В один из таких приездов, в феврале, она снова достала кадастровый план. Разложила его на кухонном столе, включила настольную лампу и долго смотрела на линии границ, будто перед ней была карта чужой страны, которую ей только предстояло изучить.
И тогда она впервые всерьез подумала о заборе.
Не о прежнем, деревянном, покосившемся и наполовину сгнившем, который Андрей снес полтора года назад. А о новом. Высоком. Глухом. Металлическом. Поставленном точно по той линии, что была указана в документах.
Эта мысль одновременно пугала и освобождала. Так бывает после долгой болезни, когда человек впервые встает с постели и делает несколько шагов, еще не зная, выдержат ли ноги, но уже чувствуя: он снова может идти.
Наталья Викторовна никому об этом не сказала. Даже Людмиле Ивановне, с которой обычно делилась почти всем, она лишь вскользь упомянула, что хочет привести участок в порядок к новому сезону.
Весной четвертого, фактически уже начавшегося дачного сезона, она позвонила знакомому прорабу, Константину Николаевичу, которого ей когда-то рекомендовала все та же Людмила Ивановна.