«Мы уже развелись» — устало произнесла Юлия, глядя в окно, пока Денис в спальне громко собирал вещи
Жутко и несправедливо жить рядом с чужой пустотой.
— Юлия, ну ведь не выгонять же его прямо за дверь, — тянула в телефон Ирина Павловна своим привычным жалобным тоном, от которого у любого человека тут же появлялось чувство вины, даже если он ни в чем не был виноват. — Ты же ему не посторонняя. Месяц всего. Ну два, если совсем край. Пусть придет в себя, решит вопросы с деньгами.
Юлия стояла возле окна, прижимая телефон к уху, и смотрела вниз, во двор, где мальчишка пинал мяч между припаркованными машинами. На кухне давно остывала чашка чая. А за стеной, в спальне, Денис выдвигал и задвигал ящики комода, гремел вешалками, складывал свои футболки с таким видом, словно это не он разрушил их брак, а жизнь обрушилась исключительно на него.
— Ирина Павловна, мы уже развелись, — устало произнесла Юлия. — Какое еще «не посторонняя»?
— Вот именно поэтому и надо разойтись нормально. По-людски.
— По-людски — это когда взрослый мужчина заранее думает, куда ему съезжать.
— Ему сейчас очень непросто.
Непросто.
Словно ей самой было легко последние месяцы находиться рядом с ним. Ловить эти натянутые паузы, когда разговор не клеился с первой же фразы. Ужинать в глухом молчании. Ждать его вечерами, пока он где-то задерживался без внятных объяснений, а потом возвращался раздраженный и на любое слово отвечал так, будто она его нарочно мучает. Будто не она потом сидела с дрожащими пальцами и подписывала документы о разводе, чувствуя, как вместе с подписью отрезает от себя целый кусок прожитой жизни. Но Ирина Павловна этого будто не замечала. В ее мире существовал только сын. Всегда только он.
— Юлия, — голос бывшей свекрови стал мягче, почти ласковым, — ну куда ему сейчас идти? На аренду денег нет, за жилье сразу залог просят, все навалилось разом. Пусть поживет тихо, вы же можете не трогать друг друга. Ты ведь к маме собиралась на пару недель, вот и съезди. Вернешься — он, глядишь, уже что-нибудь найдет.
Тогда Юлия опустилась на кухонный табурет и закрыла глаза. Притвориться, что она не слышит, было легче, чем снова и снова объяснять одно и то же. Она уже обсуждала это с Денисом, потом с его матерью, потом мысленно спорила сама с собой. И каждый раз все сводилось к одному: да, он виноват, да, поступил мерзко, но они же не звери, чтобы тут же выставить человека на лестничную площадку.
Так и начался этот «один месяц». Сначала срок назывался до майских праздников, потом незаметно сдвинулся к июню. У Дениса все время было «почти». Он почти нашел жилье. Почти договорился о переезде. Почти уговорил приятеля помочь. Почти собрал нужную сумму. Почти съехал.
Жить с ним под одной крышей после развода Юлия не смогла. Это было слишком нелепо и больно: утром заходить на кухню и видеть бывшего мужа в одних трусах у кофемашины, будто никакого суда, никаких слез и никаких разбитых надежд между ними не случилось.
Она собрала сумку и уехала к матери в Полтаву на две недели. Потом задержалась еще на несколько дней. Не потому, что там были какие-то важные дела, а потому, что возвращаться в эту вязкую, унизительную реальность ей не хотелось. В ее собственной квартире по-прежнему находился бывший муж — как старый разобранный шкаф, который всем мешает, но никто не решается вынести.
Денис писал ей в своей обычной манере, которая годами сбивала ее с толку своей ровностью и кажущейся разумностью.
«Все в порядке. Не волнуйся».
«Я ищу вариант».
«Спасибо, что пока входишь в положение».
На последнее сообщение Юлия отвечать не стала. Именно тогда в ней впервые по-настоящему поднялось раздражение от этих слов — «входишь в положение». Получалось, что это не он после развода продолжает жить в чужой квартире, а она почему-то обязана сохранять благородство и доказывать, что она приличный человек.
Обратно она ехала поездом и долго смотрела в окно. Мимо тянулись серые поля, редкие посадки, дачные домики, небольшие станции, где на перронах стояли сонные люди с пакетами. В телефоне висело последнее ночное сообщение от Дениса:
«Завтра, если что, я буду дома».
Если что.
Будто она не возвращалась к себе, в собственное жилье, а заранее согласовывала визит на чужую территорию.
Возле подъезда пахло мокрыми листьями, сырой землей и холодным бетоном. Юлия тащила чемодан на четвертый этаж пешком, потому что лифт снова не работал, и чувствовала одну только усталость. От дороги. От маминых разговоров в духе «может, вы оба еще передумаете». От самой мысли об этой квартире, куда она теперь шла не как домой, а словно на неприятную разборку.
Она вставила ключ в замок, повернула его, но дверь открылась не сразу. С той стороны ее будто кто-то придерживал. Юлии пришлось нажать плечом сильнее.
И в следующий миг перед ней возникла женщина.
Совершенно незнакомая.
Ей было немного за тридцать. Она стояла босиком, в домашних шортах и растянутой длинной футболке, держа в руке мокрую губку для посуды. На ногтях блестел свежий розовый лак. На лице — легкое недовольство человека, которого оторвали от дела в самый неподходящий момент.
— Проходите, — сказала незнакомка и отступила на полшага. — Только обувь снимайте там. Мы теперь здесь жить будем.
Юлия застыла на пороге, не выпуская ручку чемодана.
На несколько секунд лицо будто перестало ей принадлежать. Не было ни ярости, ни испуга, ни слов. Только глухая пустота внутри и тонкий звон в ушах.
Потом взгляд сам начал цепляться за детали прихожей. Чужие женские тапочки у стены. Красная куртка на крючке, где всегда висел ее плащ. Косметичка на полке возле зеркала. Незнакомая чашка на тумбочке для ключей. У стены стояла коробка из-под женских сапог. А возле коврика виднелись две пары кроссовок.