«Наталья у меня золото» — бросил он на редком застолье, пока она втайне боролась с надвигающейся темнотой
Её молчаливая жертвенность одновременно пугает и восхищает.
Дмитрий на мгновение даже не нашёлся, что ответить. Такой ровный, почти бесцветный голос сбил его сильнее, чем крик. Он ожидал рыданий, обвинений, разбитой посуды, долгой сцены — а перед ним была только тишина, от которой становилось не по себе.
— Сейчас, — произнёс он, будто заставляя себя держаться прежнего решения. — Соберу вещи и поеду в гостиницу. А завтра подадим заявление.
Он резко развернулся и ушёл в спальню. Открыл шкаф, выдвинул из гардеробной чемоданы, стал торопливо бросать внутрь свитера, рубашки, пиджаки. Движения были нервными, грубыми, словно он боялся, что промедлит — и не сможет уйти.
Потянувшись за большой дорожной сумкой на антресоли, Дмитрий дёрнул верхнюю полку слишком резко. Что-то зацепилось, качнулось — и вниз сорвался старый кожаный чемодан Натальи. Тот самый, потемневший от времени, с потёртыми боками и железными уголками.
Он ударился о пол с глухим треском и раскрылся. По светлому ламинату рассыпались пожелтевшие фотографии, какие-то девичьи ленточки, открытки, а вместе с ними — плотная синяя папка. На обложке крупными буквами было написано: «Киевский онкологический диспансер».
Папка раскрылась, и из неё веером вылетели медицинские документы: выписки с печатями, результаты обследований, биопсии, назначения сильных химиопрепаратов. На листах мелькали даты: 2016, 2019, 2023, 2025 годы.
— Что это ещё за бумаги? — нахмурился Дмитрий и машинально наклонился, чтобы собрать рассыпавшиеся листы.
Он поднял первый попавшийся документ, пробежал глазами строки — и вдруг замер. Вверху стояла фамилия: Седых Наталья Павловна. Ниже — диагноз. Злокачественное новообразование. Четвёртая клиническая группа. Паллиативное наблюдение.
У Дмитрия похолодели пальцы. Лист чуть не выпал из рук. Он судорожно схватил следующий — дата была десятилетней давности. Тот самый май, когда он начинал свой первый крупный объект, когда закладывались опоры моста. В заключении сухо значилось: «Прогноз неблагоприятный. Рекомендован строгий постельный режим. Исключить стрессовые нагрузки».
Он перевернул ещё страницу. Документ трёхлетней давности. «Рецидив. Пациентка отказалась от госпитализации по семейным обстоятельствам».
Бумаги мелко шуршали в его дрожащих руках. Дмитрий медленно поднял голову.
У входа в спальню стояла Наталья. Она прислонилась плечом к косяку и смотрела не на него, а на разбросанные по полу справки. В её взгляде не было ни испуга, ни смущения, ни желания оправдываться. Только выжженная до дна усталость — такая глубокая, будто сил на жизнь в ней давно уже не осталось.
— Наталья… — голос Дмитрия надломился и стал хриплым. — Что это?.. Чьи это документы?..
— Мои, Дмитрий, — ответила она спокойно.
— Как — твои? — он смотрел на неё так, словно не понимал родного языка. — Ты больна? Почему тут даты за десять лет? Почему я ничего не знал?
Наталья едва заметно усмехнулась, но в этой усмешке не было ни злости, ни упрёка.
— А когда тебе было узнать? В две тысячи шестнадцатом, когда ты взял кредит и не спал ночами? Если бы я сказала, ты бросил бы стройку и начал возить меня по врачам. Всю карьеру сломал бы из-за меня. В девятнадцатом у тебя проверка была, важная комиссия. В двадцать третьем вы сдавали объект… Ты строил мосты, Дмитрий. Ты этим жил. Ты горел своим делом. А если бы я тогда повесила тебе на шею свою болезнь, кем бы ты стал?
Дмитрий стоял на коленях среди разбросанной одежды, фотографий и больничных бумаг. И всё, чем он только что так гордился, вдруг осыпалось внутри него в пыль: мосты, награды, должность, дорогая машина, новая любовь, уверенность в собственной правоте. Всё это в один миг показалось жалкими черепками, а вместе с ужасом в нём начала подниматься память.