«Наталья у меня золото» — бросил он на редком застолье, пока она втайне боролась с надвигающейся темнотой
Её молчаливая жертвенность одновременно пугает и восхищает.
Он вдруг ясно увидел всё то, чему раньше не придавал значения: её поездки «к тёте», после которых она возвращалась с серым лицом и тёмными кругами под глазами; свои раздражённые слова из-за остывшего супа, пока сам часами висел на телефоне; её тонкие пальцы, разглаживавшие его рубашки глубокой ночью, когда внутри неё самой бушевала боль. Десять лет Наталья уходила из жизни тихо, без жалоб, стиснув зубы, лишь бы он мог расти, строить, стать главным инженером. Лишь бы он чувствовал себя сильным, значимым, счастливым.
— Господи… — сорвалось с губ Дмитрия.
Он не плакал со дня смерти отца. Но теперь его будто надломили изнутри. Дмитрий с хрипом опустил лицо прямо в рассыпанные медицинские выписки и разрыдался — громко, надсадно, по-мужски страшно, судорожно сжимая руки.
— Наташенька… моя родная… Что я натворил… Как я мог… Почему ты молчала?!
Он, не поднимаясь, приблизился к ней на коленях, обхватил её ноги, прижался губами к краю простого домашнего платья и задыхался от слёз.
— Прости меня! Прости, слепого идиота! Какая Виктория, какие мосты, к чёрту всё это… Наташа! Я всё продам, слышишь? Найду лучших врачей, повезу в Киев, куда угодно, если понадобится — за границу! Я тебя вытащу. Я сам рядом сдохну, но тебя спасу!
Наталья медленно опустилась рядом. Её худые, ослабевшие руки легли на его поседевшую голову, и она осторожно погладила его по волосам — так же, как гладила когда-то, когда он приходил домой измученный и злой.
— Не надо, Дима… не плачь так. Не казни себя. Врачи сказали, что я и так держалась чудом. На твоей любви держалась. На мысли, что я тебе нужна. А сейчас… сейчас я просто очень устала.
На следующее утро в проектном отделе прозвучал звонок. Дмитрий Седых говорил с начальством спокойно, почти бесцветно: сообщил, что по семейным причинам подаёт заявление об увольнении и передаёт текущие дела заместителю. Когда Виктория попыталась остановить его в коридоре, он даже не повернул головы. Прошёл мимо так, будто между ними была пустота, а не человек.
Спустя двое суток он уже сидел в коридоре киевского онкоцентра, крепко сжимая в руках ту самую синюю папку.
За широкими окнами больничного корпуса сквозь высокие сосны пробивалось бледное осеннее солнце. Дмитрий сидел на лавке, ссутулившись, словно за эти дни постарел на десяток лет. Лицо его потемнело от бессонницы и горя. Он молился без слов, отчаянно, так, как, наверное, не молятся даже самые строгие монахи.
По лестнице медленно спустилась Наталья. Первый консилиум был позади. Ей назначили новый курс — более мягкий, щадящий. Она вышла на воздух с сумочкой в руке, бледная, уставшая, но на губах её появилась едва заметная, светлая улыбка.
Дмитрий вскочил, поспешил к ней и осторожно, будто боялся одним движением причинить боль, укутал её плечи тёплым пальто. Потом заглянул ей в глаза.
— Что сказали, Наташенька?
— Сказали, будем бороться, — тихо ответила она. — Шанс есть. Только мне нельзя волноваться.
Он прижал её к себе, закрывая от холодного ветра своей широкой спиной, и прошептал прямо в её волосы:
— Теперь я твоя опора, Наташа. До конца. Сколько нам дадут — каждую секунду буду рядом.
А над золотыми соснами поднималось тихое утро, даря надежду двум людям, которые через страшную слепоту, боль и великую жертву всё-таки сумели найти друг друга по-настоящему.