«Ты теперь меня будешь наставлять, как мне с внуком обращаться?» — бросила она, и тут же шлёпнула меня тяжёлой ладонью
Эта сцена казалась бессовестно жестокой и пугающей.
Рубашка вполне могла бы подождать до вечера, но руки требовали хоть какого-нибудь дела.
Разговор на расстоянии
Андрей набрал меня в воскресенье ровно в семь утра. Это означало только одно: Татьяна Сергеевна уже успела ему всё пересказать. Сам он по выходным раньше девяти не звонил — у них там смены, вечная путаница со временем и недосып.
— Ирин, ты вообще соображаешь, что делаешь? — сказал он вместо приветствия. — Полицию на собственную мать?
— Она упомянула, что дала мне по лицу?
— Она сказала, что ты на неё кричала и про меня наговорила всякого.
— Да, говорила. А потом она ударила меня. При Егоре.
— Может, просто оттолкнула. Ты же знаешь маму, она не со зла.
— Не оттолкнула, Андрей. По щеке.
— А ты ей что перед этим сказала? Прямо слово в слово.
— Слово в слово? Что ты уехал от неё за тысячу километров.
— Зачем ты это ляпнула, Ир?
— Потому что она полтора месяца внушала Егору, что я сдам его в интернат.
На том конце стало тихо. Где-то рядом с ним хлопнула дверь, кто-то заржал в коридоре, а издалека орала старая песня из девяностых — так громко, будто её включили на весь этаж общежития. Я ещё почему-то подумала: кому вообще приходит в голову слушать такое в семь утра.
— Дай Егора, — наконец сказал Андрей.
Я подняла сына, сунула ему телефон и ушла на кухню, чтобы не стоять над ним и не ловить каждое слово. Почти ничего не разобрала. Только в конце Егор вдруг сказал громче обычного:
— Да, по щеке. Пап, я не придумываю.
Потом он вернул мне телефон, но Андрей уже сбросил.
Вечером он позвонил снова. Сказал, что разговаривал с матерью, что она плачет, что заявление нужно забрать, потому что «это же мама, Ира». Я ответила, что забирать ничего не стану. Он сказал: поступай как хочешь. И отключился.
На работе я слышала такие разговоры десятками за смену. «Да ничего страшного, бабушка просто упала, но вы всё-таки приезжайте». «Он сам виноват, только кровь почему-то не останавливается». Люди сначала оправдывают случившееся, будто извиняются за сам факт звонка, а потом уже добираются до главного. И моя работа как раз в том, чтобы из первой половины фразы вытащить вторую. Один мужчина однажды пять минут жаловался мне на соседа, который запер его машину во дворе, и только потом между делом сообщил, что жена, кажется, не может подняться с пола.
Но дело не в этом. Просто если бы на линию позвонила женщина с такой же историей, как у меня, я бы точно не сказала ей: «Ну это же мама».
В понедельник я проводила Егора в школу, оплатила продлёнку — тысяча двести восемьдесят гривен в месяц, переводом через Приват24 прямо у кабинета завуча, — и поехала на другой конец города, в бюро судебно-медицинской экспертизы. Маршрутка номер сорок два ползла через пробки, а водитель всю дорогу слушал по радио передачу о теплицах из поликарбоната и на каждом светофоре делал звук громче.
В коридоре перед кабинетом сидел мужчина с забинтованной рукой и совсем молодая девушка, лет двадцати, рядом с матерью. На подоконнике стояла банка с водой, в ней торчала проросшая луковица. Зелёные перья вытянулись почти до форточки. Кто её там поставил и зачем ухаживал — непонятно.
Врач, женщина в очках на цепочке, осмотрела мою щёку, направила на неё лампу и спросила:
— Боль была?
— Была.
— Покраснение наблюдалось?
— Да. Сейчас уже прошло.
Она внесла в бумагу, что видимых телесных повреждений на момент осмотра не выявлено. Я спросила, значит ли это, что дальше ничего не будет. Врач только пожала плечами: я, мол, фиксирую то, что вижу, ваши жалобы записаны, а остальное не ко мне.
Вечером пришла Марина, старшая сестра Андрея. Принесла медовик из АТБ и ещё с порога сказала:
— Я не скандалить. Ставь чайник.
Я поставила. Она села за стол, ковыряла медовик ложкой, крошила его на тарелке, но так и не ела.
— Мама давление каждый час меряет. Говорит, до Нового года не дотянет.
— Дотянет.
— Ира. Ну ударила она тебя. Ну старая дурочка, я согласна. Ты молодая, у тебя голова на месте. Забери эту бумагу.
— Участковый сказал, теперь не всё от меня зависит. Материалы уже запущены.
— Тогда скажи, что вы помирились. Что ничего такого не было.
— Я не буду врать полиции.
— А про интернат, — Марина опустила глаза в чашку, — она же не всерьёз. Нас тоже так пугала, и меня, и Андрея. Ничего, выросли нормальными. Мама говорит, она не для себя старается, она за внука переживает.
— Андрей, наверное, был в восторге от такого воспитания?
Марина замолчала. Долго смотрела в чай, будто там мог появиться ответ.
— Ты понимаешь, что оставляешь её совсем одну? У меня работа, у меня двое своих детей. Андрей далеко, на вахте. А ты забираешь у неё внука, Ира. Последнее, что у неё осталось.
— Я никого у неё не забираю. Пусть извинится перед Егором.
— Не извинится. Ты же знаешь маму.
Мы обе притихли. Потом Марина заговорила уже без прежнего нажима, просто устало:
— Она ему велосипед на день рождения нашла на OLX. Синий, с переключателями. За четыре тысячи пятьсот гривен. Уже с продавцом договорилась, что весной заберёт. И кому он теперь нужен?
— Пусть подарит. Через Андрея.
— Через Андрея, — повторила Марина и посмотрела на меня так, будто я сказала что-то совсем дикое. — Ты вообще слышишь себя?
Я слышала. Только ответить было нечего. Поэтому я поднялась и начала мыть её чашку, хотя чай в ней ещё оставался.
Марина ушла ближе к десяти. Медовик так и остался почти нетронутым; половину я потом отнесла соседке Вере.