«Ты теперь меня будешь наставлять, как мне с внуком обращаться?» — бросила она, и тут же шлёпнула меня тяжёлой ладонью
Эта сцена казалась бессовестно жестокой и пугающей.
У Веры жил серый кот, который почти всегда дежурил на лестничной площадке. Вера поблагодарила, а кот даже ухом не повёл в мою сторону.
Сочинение о моей семье
В среду мне пришло сообщение от классной руководительницы, Натальи Ивановны. Она попросила меня зайти в школу после уроков. Не написала в общий родительский чат, не передала через Егора, а обратилась отдельно. И от этого у меня сразу неприятно сжалось внутри.
В классе стоял запах мокрой половой тряпки. На учительском столе лежала аккуратная стопка тетрадей, рядом — зелёное яблоко с одним крупным укусом. Наталья Ивановна достала из стопки одну тетрадь, раскрыла и повернула ко мне. На странице было сочинение «Моя семья». Почерк Егоров: буквы неровные, будто каждая бежала в свою сторону.
«Мой папа работает в Херсоне. Мама работает на скорой и почти всегда живёт на работе. Если я буду плохо себя вести, меня отдадут в интернат, а там забирают телефоны. Бабушка печёт пирожки с капустой».
Я несколько секунд просто смотрела на эти строчки и не могла сразу поднять глаза.
— Я сначала решила, что у вас дома произошло что-то серьёзное, — негромко сказала Наталья Ивановна. — Хотела направить Егора к школьному психологу, но без вашего разрешения не имею права.
Я объяснила всё коротко, без подробностей, насколько смогла. Она слушала внимательно, время от времени кивала. Потом вдруг сказала, что у неё свекровь тоже была непростая женщина, царство ей небесное, и тут же сама себя оборвала:
— Впрочем, это я уже лишнее.
Потом Наталья Ивановна рассказала ещё кое-что. Оказалось, на прошлой неделе Егор несколько раз приносил ей свой телефон на большой перемене и просил убрать в ящик стола. Она спросила, зачем это нужно, а он ответил: «Чтобы не забрали. Пусть лучше у вас полежит». Тогда она улыбнулась, решила, что детские фантазии. Теперь ей было совсем не до улыбок.
— Он у вас стал очень тихим, — добавила она. — В сентябре носился по коридору вместе со всеми, а теперь садится за парту и что-то рисует на последних страницах тетрадей. Я посмотрела: там дома. Много домов и везде окна, окна, окна.
Согласие на разговор со школьным психологом я подписала прямо там, в классе. Сочинение попросила сфотографировать. Наталья Ивановна разрешила.
Снимок я сразу отправила Андрею в Телеграм. Две галочки появились почти мгновенно. А ответ пришёл только больше чем через час: «Прилечу двадцать восьмого».
В пятницу я пришла за Егором к пяти. Ночью выпал первый снег, но возле школьного крыльца его уже успели превратить в серую мокрую кашу. У забора, рядом с берёзой, стояла Татьяна Сергеевна. На ней была вязаная шапка, которой я раньше у неё не видела, а в руках — пакет, замотанный кухонным полотенцем.
Было понятно, что она стоит там давно. Снег припорошил ей плечи, она то и дело переносила вес с одной ноги на другую, щадя больное колено. Мимо проходили мамы с санками, кто-то здоровался. Татьяна Сергеевна кивала, но будто не замечала людей.
— Ирина, — сказала она, когда увидела меня. — Я буквально на минуту. Я Егору пирожков принесла. С капустой. Он же любит.
— Не надо, Татьяна Сергеевна.
— Я ведь не для себя.
Произнесла она это тихо, почти без нажима. Обычно у неё та же фраза звучала так, что спорить дальше не хотелось. А сейчас голос был какой-то чужой, уставший.
— У меня, кроме него, никого и нет, — продолжила она. — Маринины уже взрослые, им старая бабка без надобности. Андрей уехал. Ты была права, от меня уехал.
В этот момент из школы вышел Егор. Увидел бабушку и замер на верхней ступеньке. Я подошла, взяла его за руку и повела мимо забора, не останавливаясь.
За спиной Татьяна Сергеевна уже другим тоном, своим прежним, резким, бросила:
— Я через службу по делам детей добьюсь, слышишь? Бабушка тоже имеет права!
— Добивайтесь, — ответила я, не поворачивая головы.
Егор оглянулся дважды. Пирожки так и остались у неё в пакете, под полотенцем.
Дома он спросил, почему бабушка стояла у забора, как будто чужая. Я сказала, что взрослые поссорились и потом сами разберутся. Он кивнул, сказал: «Понятно», — и ушёл делать английский. А через полчаса я нашла его в ванной: он сидел на краю ванны в полной темноте, даже свет не включил.
Что бы вы сделали на моём месте? Я вот не знала.
Вечером я полезла читать, что бывает, если бабушки идут жаловаться в опеку и требуют встреч с внуками. Почитала минут двадцать и закрыла всё, потому что от каждой статьи становилось только хуже. Потом позвонила маме в Сумы. Мама выслушала и сказала:
— Сама решай. Я тебе тут не советчик.
Тоже, конечно, помощь.
К воскресенью я почти уговорила себя самой отвести Егора к Татьяне Сергеевне хотя бы на час. Именно почти.
Двадцать восьмого Андрей прилетел и из аэропорта поехал не к нам, а сразу к матери. Потом Марина написала мне: «Он у мамы. Орут так, что соседка снизу уже по батарее стучит». Сама Марина там не присутствовала — ей как раз эта соседка и позвонила.
Домой Андрей добрался уже в первом часу ночи. Я из кухни видела, как его машина остановилась под окнами. Минут сорок она стояла с включёнными фарами. Потом свет погас, но он ещё долго не выходил.
Когда Андрей наконец поднялся, то сел в прихожей на пуфик, даже куртку не снял. От него пахло морозом и чужими сигаретами, хотя сам он бросил курить лет пять назад.
— Я ей сказал, — начал он глухо. — Что Егора она не увидит, пока не извинится. И перед тобой, и перед ним.
— А она что?
— Сказала, что сына у неё больше нет.
Он помолчал, потом провёл ладонями по лицу.
— И ещё много чего сказала.
— Чего именно?
— Неважно, Ирин.
Что она тогда ему наговорила, Андрей так мне и не пересказал. Я пару раз пыталась спросить, потом перестала.
В прихожей снова стало тихо. Потом он вдруг поднял на меня глаза.
— А ты не могла сначала мне позвонить? — спросил он. — Не в полицию. Мне.
— Ты был в Херсоне.
— Я бы прилетел.
— Через неделю?
Он ничего не ответил. Просто поднялся с пуфика и молча вышел из прихожей.