«За такие деньги мы бы и корову с телёнком взяли, и ещё на сено осталось бы» — сказал Алексей Павлович с презрительной усмешкой, заставив Андрея и Наталью замереть
Лицемерные родственники казались радушными и отвратительными.
Ещё я успела поставить маринованные грибы, нарезать хлеб и расставить несколько соусов. Стол получился нарядный, щедрый, прямо загляденье.
Ровно к двенадцати у ворот затормозила их старая синяя «Нива». Первым из машины вылез Алексей Павлович. Он сразу же оглядел наш двор таким видом, будто приехал принимать объект после строительства, и громко, на весь участок, выдал:
— Ничего себе дворцы! И сколько вы за всё это выложили?
Следом появилась Валентина Юрьевна. В руках она тащила большую сумку, из которой торчал укроп и выглядывали какие-то завернутые пакеты.
— Добрый день, добрый день, сваты дорогие! — протянула она певучим голосом. — А мы вам гостинцев привезли!
Гостинцы оказались вполне деревенскими: банка квашеной капусты, три десятка яиц и пучок редиски. Я вежливо поблагодарила, отнесла всё на стол и предложила гостям располагаться.
Кирилл с Мариной крутились рядом: кто-то разливал напитки, кто-то раскладывал салфетки, кто-то приносил тарелки. Сначала казалось, что день пройдёт спокойно и даже приятно. Но ровно до того момента, пока Алексей Павлович не подошёл к мангалу и не заглянул внутрь.
— Это у вас всё мясо? — спросил он так громко, будто объявлял новость на весь посёлок, и уставился на куски, которые шипели на решётке.
— Да, — спокойно ответил Андрей. — Свинина и рёбрышки. Сейчас как раз дойдут.
— Эх вы, — Алексей Павлович сокрушённо покачал головой. — Да это же бешеные деньги! На такую сумму у Павловича на ферме чуть ли не полтуши можно взять. А тут что? Несколько кусков на решётке!
Сказано это было настолько громогласно, что, мне кажется, услышали даже через два участка. Слева, за сетчатым забором, замерли Олеговы — они как раз пытались повесить гамак между деревьями. Я случайно встретилась взглядом с Юлией Олеговой. Она смутилась и тут же отвернулась, будто ей самой стало неловко за происходящее.
Мне стало душно от стыда.
— Алексей Павлович, давайте лучше к столу, — постаралась я сказать мягко.
— А я что? Я просто рассуждаю, — продолжал он, даже не думая сбавлять тон. — Жалко же, когда люди деньги на ветер выбрасывают.
Валентина Юрьевна уже успела усесться на лавку и сразу поддержала мужа, хотя её никто ни о чём не спрашивал:
— Правильно говорит! Сейчас стариков только и думают как обвести вокруг пальца. В кафе одно обещают, дома другое получается, а цену ломят такую, будто тебя не мясом, а золотом кормят.
— Мама, — тихо произнесла Марина, и лицо у неё заметно покраснело, — при чём здесь кафе?
— При том, доченька, что нечего попусту сорить деньгами, — отрезала Валентина Юрьевна.
Я стояла с блюдом в руках и чувствовала, как у меня начинают пылать уши. И дело было даже не в самой критике. Больше всего меня убивало то, что всё это звучало при соседях, с которыми мы много лет жили почти как одна большая улица. У нас никогда не было привычки прятаться за глухими заборами и делать вид, что никого вокруг не существует. Мы здоровались, разговаривали, помогали друг другу. А теперь каждое слово, брошенное во весь голос, разносилось по округе.
Мы всё-таки уселись за стол. Андрей разложил мясо по тарелкам, Кирилл налил всем вина. Алексей Павлович взял стакан с таким выражением лица, будто делает нам невероятную милость, и выпил одним махом. Потом налил себе ещё. А спустя несколько минут — снова.
С каждым новым глотком он становился всё шумнее и свободнее в выражениях. Сначала принялся изучать нашу веранду, щёлкал языком и качал головой. Затем заметил возле дома машину — нашу новую, купленную в апреле после нескольких лет экономии.
Он поднялся из-за стола, подошёл к ней и начал обходить кругами. Заглядывал в окна, трогал ручки, постукивал пальцами по капоту. Я смотрела на это из-за стола и не могла понять, что он там высматривает. Словно на кузове был спрятан какой-то тайный знак или схема с кладом.
Вернувшись, он сразу повернулся к Андрею:
— А вы всё наживаете да наживаете. Покупаете, строите, обновляете. Только с собой туда ничего не заберёшь!
Андрей был человеком сдержанным, поэтому лишь крепче сжал челюсти.
— Алексей Павлович, мы много лет работаем, — ответил он ровно. — Что смогли заработать, то и купили.
— А мне, — Алексей Павлович ткнул себя пальцем в грудь, — вообще ничего такого не требуется! У меня земля есть, огород есть, всё своё, натуральное. Мне ваши машины, дачи и поездки даром не нужны. Я и без этого прекрасно живу!
Он поднял указательный палец вверх, будто собирался открыть нам великую истину.
— Вот где настоящий смысл жизни, понимаете?
И тут я, к сожалению, не выдержала. Слова вырвались сами:
— Тогда почему вы нашу машину так внимательно рассматривали?
За столом повисла тишина. Марина опустила глаза. Кирилл неловко кашлянул. Валентина Юрьевна посмотрела на меня так, словно я нанесла ей личное оскорбление.
— Это ты сейчас на что намекаешь? — прищурилась она.
— Ни на что, — сказала я. — Просто странно получается: человеку ничего не нужно, а смотрит он так, будто уже мысленно примеряет.
И именно в этот момент я почувствовала, что моё терпение, которое я годами старательно держала под крышкой, вот-вот начнёт переливаться через край.
Алексей Павлович внезапно поднялся. Его слегка качнуло, но он удержался на ногах. Потом он постучал вилкой по бокалу, требуя всеобщего внимания. За столом сразу притихли. Кирилл посмотрел на меня с мольбой в глазах: мама, пожалуйста, только не продолжай.
— Я хочу сказать тост! — торжественно объявил сват. — О том, что городские люди совсем забыли, как нужно жить по-настоящему! Сидят в своих коробках, на работах спины гнут, а жизни не видят. А настоящая жизнь — она на земле! Работать надо руками, на своей земле! А не вот это всё!
Он широким жестом обвёл нашу веранду, накрытый стол, двор, дом и заодно всех нас.
— А то привыкли к сытости! Шашлык им подавай, машины им подавай, комфорт им подавай! Хлеб вырастить разучились! Вот я своими руками…
Дальше он пустился в длинный рассказ про картошку, корову и то, как они с Валентиной Юрьевной в молодости вставали затемно, чуть ли не в четыре утра. Его речь всё чаще сбивалась, растягивалась и сопровождалась такими неприятными звуками, что сидеть за столом становилось всё труднее.