«За такие деньги мы бы и корову с телёнком взяли, и ещё на сено осталось бы» — сказал Алексей Павлович с презрительной усмешкой, заставив Андрея и Наталью замереть
Лицемерные родственники казались радушными и отвратительными.
От этих звуков у меня к горлу подступала тошнота, и кусок мяса, который я только что проглотила, будто решил вернуться обратно. Я упрямо рассматривала свою тарелку и думала только об одном: как бы сейчас исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь пол вместе со стулом.
Валентина Юрьевна тем временем нашла новую цель — Кирилла.
— Сыночек, — протянула она мягким, почти ласковым голосом, хотя называть Кирилла «сыночком» ей никто права не давал, — ты смотри, будь серьёзнее. Эти ваши городские привычки до добра не доводят. Маринку свою береги, не позволяй ей к роскоши привыкать. Роскошь человека портит, ой как портит.
Сказав это, она метнула в мою сторону быстрый, но очень понятный взгляд. Такой взгляд, после которого пояснения уже не требовались: всем стало ясно, кого именно она имела в виду.
Кирилл налился краской.
— Валентина Юрьевна, какая ещё роскошь? — спросил он, стараясь держаться спокойно. — Мы с Мариной живём обычной жизнью.
— Вот именно, обычной, — тут же подхватила она. — А будет ещё лучше, если станешь старших слушать. Они плохого не посоветуют.
Мне хотелось подняться и выйти из-за стола. Хотелось сорваться, закричать, сказать всё, что копилось годами. Хотелось одним движением потянуть скатерть на себя и отправить на пол тарелки, бокалы, салаты, весь этот нелепый праздник. Но я сидела молча, под столом сжимала ладонь Андрея и повторяла про себя: ради детей, ради Кирилла и Марины, надо выдержать ещё чуть-чуть.
Последняя капля
Вечер стал бесконечным, липким, тягучим, как растаявшая смола. Сваты уже окончательно потеряли чувство меры. Алексей Павлович то начинал горячо кому-то что-то доказывать, то жаловался на судьбу, то вдруг принимался вслух подсчитывать, сколько «городские» выбросили на еду.
— Ты только глянь, Валентина, — гремел он на всю веранду, — свиная шея, между прочим, по четыреста гривен за кило! А бараньи рёбра? Да я бы на такие деньги…
— Папа, ну пожалуйста, — почти беззвучно попросила Марина.
В её голосе уже дрожали слёзы.
— Что «пожалуйста»? — вспыхнул он. — Я правду говорю! Деньги швыряют направо и налево, а потом жалуются, что жить тяжело!
Это прозвучало при семье Олега. При соседях справа. Да, казалось, при всём дачном посёлке разом.
И в этот миг внутри меня будто что-то щёлкнуло. Не громко. Не резко. Просто окончательно — как закрывается замок, после которого дверь уже не открыть прежним ключом.
Я поднялась. Неторопливо сняла салфетку с колен и положила её рядом с тарелкой. За столом сразу стало тихо.
— Алексей Павлович, Валентина Юрьевна, — произнесла я ровно. — Я сейчас скажу вам несколько слов. Нравится вам это или нет.
— Мама… — прошептал Кирилл.
— Нет, сынок, — не глядя на него, ответила я. — Дай мне договорить.
Я смотрела прямо на сватов и впервые за долгое время не собиралась отступать.
— Пять лет я молчала. Пять лет слушала, как вы пересчитываете наши деньги, обсуждаете нашу машину, мебель, покупки, поездки, еду на столе. Пять лет терпела ваши намёки, колкости, нравоучения и вечные разговоры о том, как нам надо жить. Я молчала не потому, что мне нечего было сказать. Я молчала потому, что люблю вашу дочь и хотела, чтобы в семье наших детей был покой.
Голос у меня слегка звенел, но я продолжала.
— Но я живой человек, а не мишень, в которую можно бросать обидные слова. Вы приезжаете в наш дом, садитесь за наш стол, едите наш хлеб, пьёте наше вино, а потом при гостях и соседях унижаете нас так, будто имеете на это право. Мне пятьдесят лет, и я не обязана выслушивать, как мне распоряжаться собственными деньгами. Мы с мужем работали с шестнадцати лет. Мы ничего не украли, ни у кого не выпрашивали и не отняли. Всё, что у нас есть, заработано честно. Тем самым трудом, которым вы так любите гордиться.
Алексей Павлович раскрыл рот, но я остановила его поднятой ладонью.
— Я ещё не закончила. Вы всё время повторяете, что вам ничего не нужно. Замечательно. Только тогда объясните, зачем вы постоянно об этом говорите? Зачем считаете чужое, сравниваете, прикидываете, сколько что стоит, кому что досталось и кто чем живёт? Я скажу сама: потому что вам завидно. И зависть сама по себе не преступление. Но не надо прикрывать её разговорами про простую жизнь, хозяйство и правильные ценности. И уж тем более не надо унижать людей только потому, что они живут иначе.
Наступила такая тишина, что за забором отчётливо скрипнули цепи гамака.
— Мы вам не рады, — сказала я наконец. — Именно таким гостям — не рады. Пусть дети когда-нибудь простят меня за эти слова, но я больше не сяду с вами за один стол. Ни здесь, на даче, ни в городе, ни на одном празднике.
Отъезд
Валентина Юрьевна сначала побелела, потом её лицо налилось красным. Она резко вскочила, зацепив стул так, что тот с грохотом отлетел назад.
— Ах вот как! — выдохнула она. — Ну спасибо, сваха! Хороший приём, ничего не скажешь!
Алексей Павлович поднялся медленно, тяжело, сверля меня злым взглядом. Видно было, что он собирается ответить, но слов, кажется, не нашёл. Только резко махнул рукой.
— Пошли, Валентина, — буркнул он. — Нам здесь делать нечего.
Они направились к старенькому внедорожнику с таким видом, будто уходили не с дачи, а с поля боя. Валентина Юрьевна по дороге прихватила свои банки с капустой и пакет с яйцами, демонстративно показывая, что даже принесённое назад забирает. Алексей Павлович лишь с третьей попытки завёл мотор. Машина кашлянула, выпустила сизое облако дыма и покатилась к воротам.
Они уехали, не сказав на прощание ни слова.
Мы остались за столом, словно нас всех разом пригвоздили к местам. Никто не шевелился. На блюдах стыло недоеденное мясо, в бокалах стояло вино, а над верандой повисла тяжёлая, неловкая пустота.
Первой не выдержала Марина. Она закрыла лицо ладонями, и её плечи задрожали.
— Мариночка, девочка моя, — я тут же подошла к ней и обняла. — Прости меня. Пожалуйста, прости.
— Вы не виноваты, — всхлипывала она. — Это они… Просто мне так стыдно… Они всегда так себя ведут…
Кирилл молчал и смотрел на меня. В его глазах не было ни прямого упрёка, ни поддержки. Только усталость, растерянность и боль, которую он, кажется, не знал куда деть. Андрей налил себе воды, поднял стакан и выпил его одним глотком.
Вечер был окончательно испорчен. А виноватой, несмотря ни на что, чувствовала себя именно я.
Ночные раздумья
Ночью сон ко мне так и не пришёл. Я лежала рядом с Андреем, смотрела в темноту над собой и снова прокручивала в голове всё произошедшее: каждую фразу, каждую интонацию, каждый взгляд.