«Дача нужна маме. А мне нужны нормальные выходные» — сказала я, сняв наколенники, и отнесла тяпку в сарай
Несправедливо и страшно любить этот дом.
Аккуратно опустила его сверху, прямо на пакеты с огурцами.
— Больше я тебя на дачу не повезу, — произнесла я. — Ни в апреле, ни на праздники в мае, ни во время отпуска.
Мама не ответила. Она только смотрела на ключ, словно это была не железка, а что-то живое, и дотронуться до него не решалась.
Я спустилась во двор, открыла багажник и начала вытаскивать всё, что за два лета успело там прописаться: мамины резиновые сапоги, складные коробки для рассады, старый раскладной стульчик, лейку с вытянутым носом. Потом подняла всё наверх и поставила в прихожей, возле вешалки.
— И как, по-твоему, я туда добираться буду? — мама появилась из кухни. — Пешком? За сто километров?
— Набери Илью, — спокойно сказала я. — У него же прицеп есть.
— Илья работает. А ты чем занята?
— У меня выходной, мама, — ответила я и вышла, прикрыв за собой дверь.
У подъезда я снова подняла крышку багажника. Внутри было пусто. Ни ведер, ни ящиков, ни сапог. Только запасное колесо и аптечка. Я несколько секунд смотрела в эту пустоту, потом захлопнула багажник и села за руль. Впервые за два года он снова принадлежал мне.
В апреле мама так и не позвонила. На майские праздники — тоже. Илья вроде бы обещал ей в мае взять неделю отпуска и приехать, но отпуск ему не дали. Вместо себя он прислал открытку с котёнком.
В июле мне позвонила Валерия Павловна.
— Юлия, у вас там крапива уже выше забора, — сообщила она. — Малину возле крыльца совсем задавило. Ту самую, которую Марина с твоим отцом когда-то сажала. Я бы прошлась косой, да калитка заперта.
— Ключ у мамы, — сказала я. — Попросите у неё.
— Просила. Она сказала: пусть зарастает.
В субботу я заехала на рынок, купила корзинку клубники и отправилась к маме. Она открыла дверь, молча забрала ягоды и сразу унесла их на кухню. Даже «спасибо» не сказала.
На балконе стояли два ведра с помидорными кустами. Стебли тянулись к стеклу — тонкие, бледные, с тремя зелёными завязями на каждом. Мама поливала их той самой лейкой с длинным носиком.
— Зато своё, — сказала она, не поворачиваясь ко мне.
У меня на языке уже вертелось: «Собирайся, в следующую субботу съездим, скосим крапиву, посмотрим, что там с малиной». Я стояла у балконной двери, наблюдала, как вода уходит в землю вокруг двух хилых кустов, и промолчала.
— Лей под корень, — только сказала я. — Если на листья попадёт, они сгорят.
Мама поставила лейку и вернулась на кухню. Я пошла за ней.
Она пересыпала клубнику в большой таз и перебирала ягоды, складывая примятые отдельно, в маленькую миску.
— Покупная, — заметила мама. — Воды много, вкуса мало. Наша слаще была.
— Наша была из моих суббот, — сказала я.
— Опять считаешь?
— Нет, мама. Я больше ничего не считаю.
Она молча пододвинула ко мне миску с мятыми ягодами. Я взяла одну, кислую, съела и вернула миску на стол.
— Я Илье к сентябрю варенье хотела закрыть, — сказала мама, не отрывая взгляда от таза. — Из нашей облепихи. А теперь из чего?
— Илья варенье не ест, мама, — ответила я. — Он облепиху продаёт.
Чай мы тогда так и не заварили.
В сентябре мама позвонила сама. Говорила ровно, почти буднично, будто читала сводку погоды.
— Илья не приедет. Сказал, там уже и брать нечего.
— Я знаю, мама.
— Валерия спрашивала, куда ты пропала. Я ей прямо сказала: дочь не ездит, дача ей не нужна.
— Правильно сказала, — ответила я.
В трубке повисла пауза. Потом мама добавила уже чуть бодрее:
— На следующий год Илья обещал в мае отпуск взять. Приедет с прицепом и сам всё перекопает.
— Хорошо, — сказала я.
Она первой завершила разговор. Ни про ключ, ни про мои субботы больше не спросила.
В последнюю сентябрьскую субботу я проснулась в десять. Сходила в магазин, купила банку такой же мятной краски и наконец покрасила свой балкон.
Перила сохли до самого вечера, а я сидела рядом на стуле с чашкой в руках и никуда не собиралась ехать.