Несправедливо, когда дом становится чужой клеткой.
Я аккуратно положила его сверху на пакетики с огурцами.
— Больше я тебя на дачу возить не стану, — произнесла я. — Ни ранней весной, ни на майские, ни во время своего отпуска.
Мама смотрела не на меня, а на ключ. Руки к нему так и не протянула.
Я вышла из квартиры, спустилась к машине и распахнула багажник. За два лета там успел образоваться целый мамин дачный склад: резиновые сапоги, стопка складных ящиков для рассады, старый раскладной стул, лейка с длинным носиком. Я вытащила всё это по одному, подняла обратно наверх и молча сложила в прихожей возле вешалки.
— И как, по-твоему, я теперь туда добираться должна? — мама показалась из кухни. — Пешком идти? Сто километров?
— Позвони Денису, — ответила я. — У него есть прицеп.
— У Дениса работа. А у тебя что?
— А у меня выходной, мама, — сказала я и закрыла за собой дверь.
Возле машины я ещё раз подняла крышку багажника. Внутри было пусто. Ни ведер, ни ящиков, ни чужих сапог. Только запасное колесо и аптечка. Я несколько секунд смотрела на это свободное пространство, потом захлопнула багажник и села за руль. Впервые за два года он снова принадлежал мне.
В апреле мама не набрала мой номер. На майские праздники — тоже. Денис вроде бы обещал ей выкроить неделю в мае и приехать, но отпуск ему не подписали. Вместо помощи он прислал открытку с нарисованным котёнком.
В июле мне позвонила Вера Сергеевна.
— Марина, у вас там крапива уже выше забора, — сообщила она. — Малину возле крыльца совсем задавило. Ту самую, которую Наталья с твоим отцом когда-то посадила. Я бы прошлась косой, да калитка закрыта.
— Ключ у мамы, — сказала я. — У неё и спросите.
— Спрашивала. Она ответила: пусть себе растёт.
В субботу я заехала на рынок, купила корзину клубники и отвезла маме. Она открыла дверь, молча забрала ягоды и сразу унесла их на кухню. Даже «спасибо» не сказала.
На балконе у неё стояли два ведра с помидорами. Стебли вытянулись к стеклу, тонкие, бледные, с тремя зелёными шариками на каждом кусте. Мама поливала их той самой лейкой с длинным носиком.
— Зато своё, — бросила она, даже не повернув головы.
Я едва не сказала: собирайся, в следующую субботу съездим, скосим крапиву, посмотрим, что там с малиной. Уже почти произнесла. Но остановилась. Просто стояла у балконной двери и смотрела, как вода темнеет в земле под двумя жалкими кустами.
— Лей под корень, — только и сказала я. — Если на листья попадёт, они сгорят.
Мама поставила лейку и ушла в кухню. Я пошла за ней.
Она высыпала клубнику в таз и начала перебирать. Хорошие ягоды оставляла там, а помятые складывала отдельно, в маленькую миску.
— Рыночная, — недовольно сказала мама. — Воды полно, вкуса никакого. Наша была сладкая.
— Наша была сладкая благодаря моим субботам, — ответила я.
— Опять считаешь.
— Нет, мама. Я больше ничего не считаю.
Она подвинула ко мне миску с мятыми ягодами. Я взяла одну, кислую, прожевала и вернула миску на середину стола.
— Я Денису в сентябре хотела варенье сварить, — сказала мама, не поднимая глаз от таза. — Из своей облепихи. А теперь из чего?
— Денис варенье не ест, мам, — спокойно напомнила я. — Он облепиху продаёт.
Чай мы тогда так и не заварили.
В сентябре мама позвонила сама. Голос у неё был сухой и ровный, будто она читала сводку погоды.
— Денис не приедет. Сказал, что там уже нечего брать.
— Я знаю, мама.
— Вера спрашивала, куда ты пропала. Я ей прямо сказала: дочь больше не ездит, дача ей не нужна.
— Правильно сказала, — ответила я.
В трубке повисла пауза. Потом мама заговорила чуть бодрее:
— На следующий год Денис обещал взять отпуск в мае. Приедет с прицепом, всё перекопает. Сам.
— Хорошо, — сказала я.
Она первой отключила звонок. Ни про ключ, ни про мои субботы больше не спросила.
В последнюю сентябрьскую субботу я проснулась в десять утра. Поехала в магазин, купила банку мятной краски — именно такой, какую давно хотела, — и наконец покрасила свой балкон.
Перила сохли почти до вечера. А я сидела рядом на стуле, держала в руках чашку и никуда больше не собиралась ехать.