«Мам, ты уже на месте?» — вдруг увидела Ольгу в столовой и отшатнулась с дрожащим подносом
Смущающе красиво и ужасно неправильно.
Чемодан никак не желал сходиться.
Я опустилась на него коленями, всем весом прижала крышку и наконец защёлкнула замок. Двенадцать дней в санатории — Алексей сказал, чтобы я брала всё необходимое и отдыхала по-человечески. Путёвка досталась от предприятия, бесплатно, отказываться было бы глупо. Вот я и поехала.
От станции автобус довёз нас минут за сорок. По обе стороны дороги тянулись сосны — ровные, строгие, будто выстроенные по команде. Воздух пах хвоей так густо, словно его только что протёрли еловым маслом. Я вышла, глубоко вдохнула и вдруг ощутила, как внутри, под рёбрами, что-то понемногу отпускает. Последние три месяца на работе превратились в бесконечный круговорот: тендеры, поставщики, документы, накладные. Голова шумела без остановки. А здесь — тишина, птичьи голоса и деревянная веранда, выходящая к озеру.
Комнату мне дали на втором этаже. Окно смотрело прямо на сосны. Я поставила чемодан у стены, распахнула створку и несколько минут просто стояла, прислушиваясь к тому, как ветер перебирает верхушки деревьев. Здесь было хорошо. Тихо. Впервые за долгое время — никаких закупок, никаких звонков от поставщиков, никаких Софииных уроков.
Дочь прислала сообщение: «Мам, ты уже на месте?» Я отправила ей сердечко и спустилась ужинать.
Столовая оказалась просторной, светлой, с большими окнами почти во всю стену и привычным запахом котлет. Я взяла поднос, пристроилась в очередь — и вдруг увидела Ольгу.
Сначала даже не поверила своим глазам. Она стояла возле окна с тарелкой супа в руках: исхудавшая, с заострившимися скулами, с волосами, стянутыми в хвост. Раньше она всегда ходила с распущенными волосами — густыми, тёмными, тяжёлыми. Я слишком хорошо это помнила. Потому что восемнадцать лет назад именно эти волосы лежали на плече моего жениха на фотографии, которую мне переслала наша общая знакомая.
Ольга.
Поднос дрогнул у меня в руках, котлета поползла к самому краю тарелки. Я резко перехватила его крепче и отвернулась.
Не может быть. Только не здесь. И не сейчас.
Но это была она. Эту манеру держать голову я узнала бы среди сотни людей — чуть наклонённую в сторону, словно она всё время к чему-то прислушивается. Девять лет мы были подругами. С третьего курса института, с общежития, с нашей комнаты на четверых, где Ольга спала на верхней кровати и по ночам шёпотом рассказывала мне о своих свиданиях. Девять лет близости — и всё рухнуло за два месяца до моей свадьбы.
Я выбрала самый дальний столик и села к ней спиной. Ела машинально, почти не ощущая вкуса. Суп, кажется, был грибной — я поняла это только по запаху, когда поднесла ложку ко рту. Пальцы слегка дрожали. Левой рукой я непроизвольно сжала безымянный палец — привычка, оставшаяся после того лета. Тогда на нём уже должно было быть кольцо. Дмитрий купил его заранее. Я видела маленькую коробочку у него в куртке, в правом кармане, когда искала ключи от машины.
В итоге это кольцо досталось Ольге.
Я поднялась, отнесла поднос и вышла на улицу. Вечерний воздух уже остыл, от озера тянуло сыростью. Я прошла мимо корпуса, мимо лавочек, мимо клумбы с бархатцами и остановилась только у забора.
Двенадцать дней. И она — здесь. В том же санатории.
Можно ли двенадцать дней делать вид, что человека не существует?
Наутро я отправилась на процедуры пораньше — к половине восьмого. Рассчитывала, что в такое время коридоры будут пустыми. Перед кабинетом физиотерапии стояли два стула. На одном сидела Ольга.
Она подняла голову и посмотрела на меня. И только тогда я заметила то, чего не разглядела накануне в столовой: тёмные круги под глазами, сухую кожу, тонкие, почти прозрачные запястья. Она выглядела не просто постаревшей. Она была вымотана — глубоко, изнутри, будто усталость въелась в неё до костей.
— Марина, — тихо произнесла она.
Я опустилась на второй стул, но не рядом, а через проход, и уставилась в стену. Там висел плакат о лечебной гимнастике: схематичный человечек старательно выполнял наклоны.
— Привет, — ответила я.
Голос получился сухим, ломким, как старая бумага.
Мы молчали. Минуту, может, две. Потом из кабинета вышла медсестра и назвала мою фамилию. Я поднялась и вошла внутрь, даже не обернувшись.
Когда через двадцать минут я вышла обратно, стул Ольги уже пустовал.
За обедом я снова её увидела. Она сидела одна и без всякого аппетита ковыряла вилкой рыбу. Тарелка оставалась почти полной. Я прошла мимо с подносом, села через несколько столиков и стала смотреть в окно.
Зачем она здесь? Просто отдыхает? Или лечится?
Не моё дело. Совсем не моё.
Восемнадцать лет я не произносила её имени вслух. Не потому, что не могла. Потому что сама так решила. Когда всё произошло — в июне две тысячи восьмого, за два месяца до свадьбы, — я вернулась домой, села на кухне и вычеркнула Ольгу из своей жизни. По-настоящему. Удалила её номер. Заблокировала везде, где тогда только можно было. Фотографии, а их накопилось немало за девять лет дружбы, я сложила в пакет и отдала маме. Сказала только: спрячь куда-нибудь.
Общим знакомым я ничего не объясняла. Просто каждый раз, когда кто-то произносил её имя, переводила разговор. Через полгода его перестали произносить при мне совсем.
Дмитрия я тоже вычеркнула. Но с ним оказалось проще. Мужчину можно заменить — это я понимала даже тогда, в свои тридцать два, сидя за кухонным столом и пытаясь собрать себя по кусочкам.