«Мам, ты уже на месте?» — вдруг увидела Ольгу в столовой и отшатнулась с дрожащим подносом
Смущающе красиво и ужасно неправильно.
И тогда мне показалось… что, наверное, у нас что-то может получиться.
— Что именно может получиться? — уточнила я и сама услышала, каким чужим стал мой голос: тонким, дрожащим, будто натянутая до предела нить.
— Мы, — тихо ответила Ольга. — Он и я.
Я резко поднялась. От долгого сидения ноги онемели, колено прострелило болью, и я едва не оступилась. Пришлось ухватиться за спинку скамейки, чтобы не рухнуть. Озеро на секунду поплыло перед глазами, покосилось, а потом снова вернулось на место.
— Какая удачная история, — произнесла я. — Очень удобная. Особенно спустя восемнадцать лет.
Ольга не двинулась. Она осталась сидеть, глядя на меня снизу вверх. В её взгляде не было ни возмущения, ни попытки защититься. Только какая-то вымотанная, старая усталость.
— Я не требую, чтобы ты мне верила, — сказала она. — Я просто говорю так, как было. А что с этим делать — решать тебе.
Я не ответила. Развернулась и пошла прочь.
В номере я поставила чайник, заварила самый обычный пакетированный чай и пила его почти кипятком, обжигая губы. Пальцы дрожали мелкой противной дрожью — не от холода. Просто внутри всё будто сорвалось с мест и закрутилось в бешеном водовороте.
Лжёт. Конечно, лжёт. Прошло столько лет — теперь можно придумать другую версию. Красивую, удобную, где она почти ни при чём. А виноват кто? Дмитрий?
Я опустила кружку на тумбочку и вдруг заметила собственные руки. Левая была сжата так крепко, что побелели костяшки. Безымянный палец. Тот самый, на котором тогда должно было появиться свадебное кольцо. Потом на этом месте оказалось другое — от Алексея, через три года после той истории. Узкое, золотое, без камня. Я и сейчас его ношу.
Но ведь Дмитрий и правда лазил в мой телефон.
Мысль возникла сама, без приглашения. Я не хотела её вспоминать, но память услужливо вытащила детали. Как он брал мой мобильный «просто посмотреть время», а потом я замечала открытый список вызовов. Как однажды устроил допрос из-за какого-то Виктора в контактах, хотя это был Виктор Сергеевич — начальник транспортного отдела, мужчина шестидесяти двух лет, дед троих внуков.
Тогда я называла это ревностью. А ревность почему-то принимала за доказательство любви.
Нет. Не надо. Она врёт.
Я допила чай, легла в кровать и выключила свет. Но сон так и не пришёл. До трёх ночи я лежала с открытыми глазами, слушая, как за окном ветер гоняет ветки по карнизу: скрип, пауза, снова скрип.
Утро встретило холодом. Я накинула куртку и вышла на веранду.
Ольга уже была там. Сидела в тёплой кофте, обхватив ладонями кружку, над которой тонкой струйкой поднимался пар. Увидев меня, она не заговорила. Просто чуть подвинулась по скамейке, освобождая место рядом.
Я постояла несколько секунд. Посмотрела на сосны — потемневшие от росы, с прозрачными каплями на иголках. В воздухе пахло мокрой землёй и хвоей. Внизу лежало озеро, ровное и неподвижное, словно стеклянное.
Потом я всё-таки села.
Некоторое время мы молчали. Первой заговорила я:
— Он проверял мой телефон.
Ольга кивнула так, будто услышала не новость, а подтверждение давно понятной вещи.
— Мой тоже, — сказала она. — Только у меня это называлось не проверкой. Он требовал показать. Каждый вечер. Кто звонил, кому я писала, почему не взяла трубку сразу. Если я принимала душ и не слышала звонка, скандал мог тянуться до утра.
Я молчала. В термосе оставался кофе. Я налила немного в крышку и грела о неё пальцы.
— Сколько это длилось? — спросила я.
— Семь лет, — ответила Ольга. — Ровно семь. А потом Матвей пошёл в школу, и я подала на развод. Потому что однажды услышала, как он орёт на собаку теми же словами, которыми Дмитрий орал на меня. И в тот момент поняла: либо я ухожу сейчас, либо не уйду уже никогда.
Матвей. Значит, у неё есть сын.
— Разводились полтора года, — продолжила она. — Он не соглашался. Суд, адвокаты, справки, бесконечные заседания. Имущество делили через исполнительную службу. Квартиру он оставил себе, а я с ребёнком ушла на съёмную. Семь лет рядом со мной был человек, который контролировал каждый шаг. А ты ушла от него через два месяца.
Она замолчала и сделала глоток из кружки.
— Вот так, — добавила почти беззвучно. — Жизнь ведь не спрашивает, готов ты или нет.
Я смотрела на озеро. Крышка термоса в руках уже не была обжигающе горячей, кофе остыл, зато внутри у меня разливалось странное тепло — тревожное, болезненное, совсем не от напитка.
Через два месяца ушла. Она права. Я ушла от Дмитрия за два месяца до свадьбы: нашла SMS, закатила скандал, убрала платье обратно в шкаф, отменила ресторан. И всё. Я выжила. А если бы не нашла? Если бы свадьба всё-таки состоялась?
Воображение вдруг нарисовало слишком отчётливую картину: я в белом платье, Дмитрий рядом, ЗАГС, кольца, гости, поздравления. А потом — вечера с проверками телефона, ссоры из-за имён в записной книжке, его шёпот над самым ухом: «Кто этот Виктор?» И не два месяца. Годы.
— Он и тебе постоянно врал? — спросила я тихо, почти шёпотом.
Ольга коротко усмехнулась. Без радости. Горько.
— С первого же дня, — сказала она. — Уверял, что квартира его. Потом выяснилось: ипотека, поручители, долги. Говорил, что на работе его ценят. Через год его уволили после конфликта с начальством. Клялся, что мечтает о ребёнке. А когда родился Матвей, три дня даже на руки его не взял. Сидел на кухне, пил пиво и жаловался, что младенец слишком громко плачет.
Каждая её фраза ложилась на мои собственные воспоминания, как точно вырезанный шаблон. Дмитрий ведь и тогда, ещё до всей этой истории, постоянно приукрашивал. Рассказывал, что в компании без него всё развалится. Уверял, что машина куплена за свои, хотя потом выяснилось — кредит. Объяснял, что бывшая ушла сама, потому что «не соответствовала». Я не проверяла. Я не хотела проверять. Мне было тридцать два.