«Мам, ты уже на месте?» — вдруг увидела Ольгу в столовой и отшатнулась с дрожащим подносом
Смущающе красиво и ужасно неправильно.
И я до такой степени цеплялась за предстоящую свадьбу, что сама разрешала себе закрывать глаза на всё лишнее.
— Я ведь собиралась набрать тебя, — тихо произнесла Ольга. — Тогда, в две тысячи восьмом. Номер открывала десятки раз.
— И почему не набрала?
Она усмехнулась без радости.
— А что я могла сказать? Марина, твой жених сам меня нашёл, сам писал, сам уверял, что между вами всё закончено? Ты бы мне поверила?
Я уже хотела ответить, но слова застряли. Потому что ответ был очевиден. Нет. Конечно, не поверила бы. В тот период, когда в шкафу уже висело платье, а ресторан был оплачен, я решила бы, что Ольга просто выкручивается. Что она увела моего мужчину, а теперь пытается надеть на себя маску невиновной. И ненависти во мне стало бы только больше.
— Вот я примерно так и решила, — сказала она. — Поэтому и промолчала. А потом момент прошёл. Стало поздно что-то объяснять.
Ветер вдруг переменился. Со стороны озера потянуло мягким теплом. Солнце прорезало облака, и вода вспыхнула таким ярким блеском, что я невольно сощурилась. Доски веранды начали пахнуть разогретой смолой и старым деревом.
— Я тебя ненавидела, — сказала я. — Все эти годы.
— Понимаю.
— Не Дмитрия. Именно тебя.
— Понимаю, — повторила Ольга. Потом чуть тише добавила: — Это даже закономерно. Мужчина — его можно заменить. А подруга… подруга — это совсем другая рана.
Я долго смотрела на неё и вдруг впервые за эти дни увидела не ту Ольгу из две тысячи восьмого — шумную, красивую, с длинными волосами и смехом, который заполнял всю комнату. Передо мной сидела другая женщина. Пятидесятилетняя, высохшая, с усталым лицом, с синеватыми тенями под глазами и сигаретой, спрятанной в кармане. Женщина, которая семь лет прожила рядом с человеком, от которого я успела уйти всего через несколько месяцев.
— Ты за него заплатила гораздо дороже, чем я, — произнесла я.
Я сама удивилась этим словам. Они вырвались без подготовки, будто давно лежали где-то внутри и только ждали подходящей минуты.
Ольга несколько раз быстро моргнула.
— Ну а что… — начала она свою привычную фразу, но на этот раз не смогла её закончить.
Она отвернулась к озеру и обхватила кружку обеими ладонями, словно грелась, хотя кофе давно остыл.
Мы замолчали. Надолго. Может, прошло пять минут, а может, все пятнадцать. Солнце поднималось выше, сосновые тени медленно сползали по веранде, и ступни, которые ещё недавно мёрзли в тапочках, наконец начали отогреваться.
Я вспомнила своё свадебное платье. Простое, белое, без кружев и лишней пышности — я никогда не любила эти воздушные торты из ткани. Оно провисело в шкафу два месяца. Я не могла ни примерить его снова, ни вынести из дома. В сентябре отдала маме. Она молча убрала его на антресоль и ни разу не спросила, что с ним делать дальше.
А через три года я вышла за Алексея. Мы просто расписались в РАГСе — спокойно, без гостей, только вдвоём. На мне было серое платье, купленное накануне. Ни фаты, ни банкетного зала, ни салфеток с серебряной окантовкой. И, странное дело, тогда мне было по-настоящему хорошо.
Если бы не тот июнь, в моей жизни не появился бы Алексей. Не было бы Софии. Не было бы всего того, что теперь стало моей настоящей жизнью — тихой, устойчивой, без надрыва. С мужчиной, который никогда не берёт мой телефон без спроса. Который по утрам варит кофе и ставит мою чашку ближе к краю стола, потому что знает: я всегда хватаю её на бегу. Который за четырнадцать лет ни разу не повысил голос. Ни на меня. Ни на дочь. Ни даже на собаку.
— Ольга, — позвала я.
Она обернулась.
— Ты отняла у меня мечту, — сказала я. — Только мечта та оказалась испорченной изнутри. А я этого тогда не замечала.
Ольга смотрела прямо на меня, не моргая. Губы у неё плотно сомкнулись, подбородок едва заметно дрогнул.
— Я не хотела, чтобы всё вышло именно так, — сказала она. — Честно. Но я не жалею, что ты от него ушла.
— Я тоже.
Я раскрыла левую ладонь. Пальцы, которые восемнадцать лет сами сжимались при одном воспоминании о том лете, вдруг распрямились. На безымянном пальце тускло блеснуло тонкое золотое кольцо без камня. Кольцо Алексея.
— Спасибо, — сказала я.
И Ольга впервые за эти четыре дня улыбнулась. Не широко, не беззаботно, не так, будто всё забыто. Но всё же улыбнулась. И в этой улыбке на мгновение мелькнула та самая девчонка из общежития, с которой мы ночами разговаривали с верхней и нижней коек, делили чай, секреты и девять лет дружбы, которые я пыталась стереть из памяти, но так и не смогла.
Мы ещё долго сидели на веранде. Допивали холодный кофе. Сосны шумели над головой, озеро сверкало под солнцем, а ветер приносил терпкий запах смолы. Мы не обнялись — до этого было ещё слишком далеко. Может, мы уже никогда не станем близкими, как раньше. Может, после санатория разъедемся по своим городам и не будем созваниваться. Но именно в то утро тяжесть, которую я таскала в себе восемнадцать лет, наконец перестала давить на грудь.
Я достала телефон и набрала Алексея.
— Как ты там? — спросил он почти сразу.
— Хорошо, — ответила я.
И сама услышала, что голос стал другим. Тише. Мягче. Свободнее.
— Отдыхай, — сказал он. — Софийка тебе привет передаёт.
Я завершила звонок и ещё какое-то время смотрела на сосны, на озеро, на собственные руки — раскрытые, спокойные, больше не сжатые в кулаки.
Через восемь дней я уезжала из санатория. Чемодан закрылся с первого раза. В нём лежали всё те же вещи, с которыми я приехала, но поднимать его почему-то оказалось легче. Перед отъездом я вышла на веранду, вдохнула влажный сосновый воздух и постояла минуту в тишине.
Внизу по-прежнему блестело озеро. Ветер так же перебирал ветки. Всё вокруг было почти таким же, как в первый день.
Только я уже была другой.
Обида ехала со мной сюда восемнадцать лет. А обратно я увозила почти пустой чемодан.