«Это химическая отрава в пластике!» — воскликнула Татьяна Сергеевна, подцепив контейнер и упрекая невестку
Позорно и тревожно молчать дальше.
— Что за мерзость у вас в холодильнике?!
Резкий голос Татьяны Сергеевны рассёк квартирную тишину так внезапно, что ложка в моей руке едва не выскользнула из пальцев. Я застыла у входа на кухню и почувствовала, как внутри всё стягивается тугим холодным узлом.
В распахнутом холодильнике, там, где, по мнению свекрови, должна была стоять кастрюля с домашним супом, аккуратными рядами лежали чёрные пластиковые боксы с яркими этикетками службы доставки.
— Это обед, Татьяна Сергеевна, — произнесла я как можно спокойнее, стараясь не показать, что раздражение уже поднимается к горлу. — Самая обычная еда. Нам её привезли минут пятнадцать назад.
— Еда?! — свекровь двумя пальцами подцепила один контейнер, будто это была не коробка с лапшой, а что-то отвратительное и опасное, после чего с шумом поставила его обратно. — Это химическая отрава в пластике! И за такое мой сын работает с утра до вечера?
Дмитрий, сидевший за столом, тут же уткнулся в телефон. Вид у него был такой, словно на экране внезапно появилось нечто крайне важное. На самом деле он просто снова выбрал не вмешиваться.
Татьяна Сергеевна умела доводить обычные бытовые ситуации до уровня семейной катастрофы. Любая мелочь в её исполнении превращалась в обвинительный акт.
Для неё приготовление еды никогда не было просто домашним делом. Это считалось главным показателем того, насколько женщина вообще пригодна для семьи. Почти доказательством любви, заботы и уважения.
Тридцать лет Татьяна Сергеевна отдала работе на почте. Она поднималась в пять утра, чтобы уже к семи на столе перед мужем и сыном стояла кастрюля горячего супа.
Еду из доставки она не воспринимала вовсе. Коробочки и контейнеры были для неё символом женской распущенности, лени и пренебрежения к близким.
— Оксана, ты вообще отдаёшь себе отчёт, чем пичкаешь моего сына и собственного ребёнка? — она резко повернулась ко мне, выговаривая каждое слово с нажимом. — В этих упаковках одна химия, усилители вкуса и сплошной глутамат!
— Марк ест только то, что я готовлю ему отдельно: паровые тефтели, овощные пюре, свежие каши, — я подошла к столу и заставила себя говорить ровно. — А нам с Дмитрием после десяти часов работы вполне достаточно готовой лапши и суши.
— Достаточно? — глаза свекрови сузились, а голос стал ледяным. — То есть ты спокойно спускаешь деньги моего сына на мусор, потому что тебе тяжело час постоять у плиты?
— Я зарабатываю не меньше вашего сына, Татьяна Сергеевна. Поэтому имею право сама решать, на что тратить свои деньги и своё время.
После этих слов кухня будто застыла. Тишина стала плотной, тяжёлой, звенящей. В ней особенно отчётливо тикали настенные часы.
Дмитрий неловко кашлянул, переминаясь на месте. Наконец он всё-таки решился подать голос, очевидно надеясь хоть немного сбить накал.
— Мам, мы правда сегодня вымотались, — тихо сказал он, не поднимая на неё глаз. — У Оксаны был сложный дедлайн по проекту.
— Дедлайн? — Татьяна Сергеевна криво усмехнулась и перевела на сына полный яда взгляд. — А у меня, значит, дедлайнов не было, когда я после двенадцатичасовой смены становилась к раковине и вручную крутила фарш?
— Сейчас другое время, — резко ответила я, чувствуя, как усталость уступает место холодной злости. — Не нужно превращать тарелку супа в героический подвиг.
— Время может быть каким угодно, а уважение к мужу и семье никто не отменял! — свекровь с такой силой захлопнула холодильник, что в шкафчике тонко звякнули бокалы. — Посмотрим, долго ли вы протянете на этой гадости, пока у Дмитрия желудок окончательно не сорвётся.
От чая она отказалась подчёркнуто демонстративно. Медленно надела пальто, ещё раз окинула меня осуждающим взглядом и вышла, напоследок хлопнув дверью так, будто ставила жирную точку.
Дмитрий тяжело выдохнул и посмотрел на остывающую коробку с воком, не решаясь сразу продолжить ужин.