«Ты же моё солнышко…» — Наталья почувствовала, как всё вокруг померкло и едва не бросила стакан в Андрея
Бесчеловечная бюрократия жестоко топчет человеческую доброту.
— Ну перестань ревновать, родная. Моя наседка, наверное, сейчас дома супчик помешивает и счастлива, что я тут, видишь ли, отдыхаю и здоровье поправляю. Выкинь из головы, ладно? Для тебя мне ничего не жалко. Ты же моё солнышко…
У Натальи перед глазами всё резко померкло. На миг окружающее будто лишилось красок и стало плоским, как выцветший снимок. Внутри что-то сорвалось вниз, а затем сжалось в холодный тяжёлый узел. Ей хотелось вскрикнуть, броситься к нему, вырвать стакан из руки и запустить его в море. Хотелось ударить Андрея по щеке — не из злости даже, а чтобы он очнулся и наконец понял, что только что сделал.
— Наталья, ты меня вообще слышишь? — голос в телефоне звучал ровно, с усталой сухостью человека, которому надоело повторять одно и то же. — Заявку нужно сдать сегодня. До пяти часов. Это не пожелание, а распоряжение.
Она на секунду зажмурилась и заставила себя глубоко вдохнуть. Рядом, на каталке, лежал мужчина лет шестидесяти: лицо почти восковое, кожа с синюшным оттенком, дыхание рваное, пульс едва находился под пальцами. В коридоре метались санитарки, кто-то резко крикнул: «Катетер! Срочно!» В нос бил резкий запах антисептика, от которого и без того тяжёлая минута становилась почти невыносимой.
— Слышу, Виктор Павлович, слышу, — ответила Наталья негромко, не отрывая взгляда от пациента. — Только у меня сейчас человек буквально между жизнью и смертью. Если я брошу его и побегу оформлять вашу заявку, он может не дожить даже до конца моей смены.
На другом конце ненадолго замолчали. Потом тот же спокойный, почти бесцветный тон произнёс:
— Ты отдаёшь себе отчёт, что должна была подготовить всё ещё вчера? Из-за тебя отделение рискует остаться без лекарств. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — Наталья наконец отступила от каталки на пару шагов, чтобы хоть немного отгородиться от коридорной суматохи. — Но я не оставлю больного ради бумаги. Хотите — оформляйте взыскание. Только сначала позвольте мне вывести человека из критического состояния.
Виктор Павлович что-то недовольно буркнул, затем выругался вполголоса и тяжело выдохнул, словно нехотя уступая.
— Ладно. Докладывай, что с ним. И с заявкой не затягивай.
Наталья сбросила вызов, сунула телефон в карман халата и тут же вернулась к каталке. Пальцы мелко дрожали — не от паники, а от постоянного напряжения, от этой бесконечной необходимости разрываться между инструкциями и совестью, между тем, что «положено», и тем, что прямо сейчас важнее всего.
Так она жила уже третий год.
Наталья была старшей медсестрой в городской больнице на окраине: двенадцатичасовые смены, после которых она ещё успевала забегать в частный медцентр — ставить капельницы, делать уколы, подрабатывать как получится. Район вокруг был самый обычный: серые многоэтажки, дворы с вечерними подростковыми компаниями, облезлые лавочки, урны, забитые рекламными листовками. Всё казалось знакомым до каждой трещины в асфальте, почти родным. И всё равно внутри жило странное чувство, будто она здесь временно, транзитом, а настоящая жизнь проходит где-то далеко, за невидимой чертой.
Но последние годы вся её настоящая жизнь замкнулась на Андрее.
Ему было всего сорок два, когда случился инсульт. Возраст, в котором люди строят планы, спорят о ремонте, думают об отпуске, а не заново учатся держать ложку и произносить простые слова. Наталья тогда без колебаний вычеркнула из своего расписания всё лишнее: курсы, на которые давно собиралась, любимую дачу с гортензиями, даже редкие мысли о собственных желаниях. Она продала золотые серьги с бриллиантами — те самые, мамины, подаренные ей на выпускной. Все деньги ушли на восстановление, лекарства, обследования и массажиста, который приходил к ним домой, разрабатывал Андрею руку и ногу, пока тот молча смотрел в потолок с мрачным, закрытым лицом.
Труднее всего возвращалась речь.