«Или вы каждый месяц перечисляете мне по двенадцать тысяч гривен, или собирайте вещи и съезжайте из квартиры!» — потребовала Наталья Павловна, шлёпнув папку на стол
Её ультиматум — бесстыдно жесток и несправедлив.
— Понадобятся лекарства — скажешь, купим. Нужны будут продукты — Игорь привезет хоть сегодня. А если вдруг захочешь освободить чужую квартиру, начни с того, что вымети жадность из собственной головы.
Наталья Павловна словно окаменела. Лицо у нее побелело, губы превратились в узкую, злую полоску.
— Ты меня при невестке позоришь? — выдавила она.
Анатолий Петрович посмотрел на жену так тяжело, что в комнате будто стало холоднее.
— Это не я тебя позорю, Наталья. Ты сама пришла сюда устраивать унизительное представление. Я лишь вовремя его прекратил, пока ты окончательно не выставила нашу семью на посмешище.
Я молча взяла со стола лист с ее подсчетами, ровно согнула его пополам и вложила обратно в папку.
— Наталья Павловна, — произнесла я спокойно, но так, чтобы каждое слово было слышно. — Вы предложили нам два выхода: либо мы платим, либо съезжаем.
Я протянула ей папку.
— А мой ответ будет третьим. Мы не платим. Из своей квартиры не уходим. И ваши давние подарки больше не будут использоваться как повод для новых претензий.
Она уже раскрыла рот, явно собираясь снова завести разговор о нашей черной неблагодарности, но Игорь резко поднял руку, обрывая ее на вдохе.
— Мам, довольно. Если ты еще раз явишься к Марине с подобными требованиями, я сам поставлю наше общение на паузу. Не она. Я.
Он сделал шаг вперед и встал между мной и матерью.
— Потому что сейчас именно ты вваливаешься в мой дом, будто он тебе принадлежит, и позволяешь себе оскорблять мою жену.
Наталья Павловна дернулась к нему всем корпусом, как будто получила пощечину.
— То есть жена тебе уже важнее родной матери?
Игорь ответил сразу, даже не задумавшись:
— Жена для меня важна. И мать важна. Но жена не обязана расплачиваться за то, что мать вдруг решила командовать там, куда ее никто не приглашал.
И тут Анатолий Петрович сказал такое, после чего Наталья Павловна окончательно растеряла весь свой напор.
— А если тебе так не дает покоя та сумма, Наталья, начни с меня. Верни мне половину. Мы ведь давали эти деньги из общего семейного бюджета.
Он поправил куртку и добавил уже тише, но жестче:
— Только я назад свою часть не требую. Потому что не торгуюсь с собственными детьми. А ты, выходит, решила материнскую заботу выдать под проценты.
После этих слов свекровь резко сгребла папку со стола, прижала ее к груди и начала пятиться к прихожей.
— Я все поняла. Вы все против меня!
— Нет, — спокойно поправила я. — Мы не против вас. Мы против вашей наглости. Это не одно и то же.
И именно в эту секунду дверной звонок разорвал тишину так громко, что все невольно вздрогнули.
Наталья Павловна дернулась, будто от хлопка. Игорь нахмурился и пошел открывать.
На пороге стояла Оксана.
Возле ее ног возвышался огромный пластиковый чемодан. На плече висела туго набитая дорожная сумка, а в руках она держала переноску, из которой истошно вопила кошка.
Сама Оксана сияла такой уверенностью, словно ей уже вручили ключи от новой жизни.
— Ну, я добралась! — бодро объявила она и попыталась заглянуть через плечо Игоря в квартиру.
Не дожидаясь приглашения, она двинулась вперед.
— Тетя Наташа сказала, что все улажено. Мне хоть в маленькую комнату, я быстро вещи разберу, честно, мешать никому не буду!
Воздух в прихожей вмиг стал густым и тяжелым. Даже кошка в переноске внезапно замолчала, будто тоже поняла, что попала не туда и не вовремя.
Я медленно перевела взгляд на свекровь. Та побледнела еще сильнее.
— Вот теперь картина стала совсем ясной, — сказала я.
Оксана, уловив ледяное напряжение, перестала улыбаться и недовольно нахмурилась.
— А что происходит? Тетя Наташа сказала, квартира почти семейная. Что вы сегодня либо деньги ей возвращаете, либо освобождаете мне место. Я уже хозяйке комнаты отказала! Вещи собрала!
Наталья Павловна замахала руками и начала отступать вдоль коридора.
— Оксаночка, ну не сейчас… Тут просто разговор немного не так пошел…
И тогда племянница впервые посмотрела на тетку не с надеждой и доверием, а с настоящей, уже ничем не прикрытой яростью.