«что будет писать, что не пропадёт» — поклялся он на прощание и не написал ни разу
Жалко, что прошлое так жестоко возвращается.
Осень опустилась на посёлок неожиданно рано, будто кто-то разом приглушил свет. Андрей Павлович сидел возле своего дома на старой лавке и молча наблюдал, как соседский мальчишка на видавшем виды велосипеде с хохотом влетает в лужи. В окнах один за другим вспыхивали тёплые огоньки. От земли тянуло мокрой листвой, а со стороны огородов доносился горьковатый запах дыма: кто-то палил картофельную ботву.
Ему шёл семьдесят третий год. Жил он один. Жены не стало восемь лет назад, дочь давно перебралась с семьёй в город, почти за триста километров отсюда. Звонила обычно по воскресеньям, на праздники приезжала, привозила гостинцы, суетилась по дому. Андрей Павлович не обижался. Понимал: у неё муж, дети, работа, своя забота на каждый день.
В избе стояла такая тишина, что особенно отчётливо слышалось, как на стене отмеряют время часы. Он вернулся на кухню, поставил чайник и сел за стол. Перед ним лежал конверт. Самый обыкновенный, почтовый, слегка помятый по углам. Только обратный адрес был ему совершенно незнаком. А фамилия отправительницы — девичья фамилия той женщины, о которой он почти пятьдесят лет старался не вспоминать.
Когда-то, в начале семидесятых, Андрей был другим человеком: молодым, резким, самоуверенным. Работал на стройках, ездил с бригадой с объекта на объект, жил наспех, не заглядывая далеко вперёд. И тогда в его жизни появилась девушка.
Никакой большой истории, если смотреть со стороны. Всего три месяца. Встречи украдкой, короткие разговоры, торопливые поцелуи в тёмном дворе. Она была немного старше его, жила одна и смотрела так печально, будто уже заранее знала, чем всё закончится.
Потом Андрея перебросили на другой объект. Он уехал. На прощание клялся, что будет писать, что не пропадёт. Но не написал ни разу. Очень скоро он убедил себя, что особой нужды в этой женщине у него и не было. Да и что такого? Не первый он, не последний. Она взрослая, сама как-нибудь разберётся.
Спустя много лет, уже после его свадьбы, один случайный знакомый обронил между делом: «А Ирина тогда родила. Болтали, будто от тебя».
Андрей Павлович помнил, как в тот миг у него похолодело лицо. Но виду он не подал. Только отмахнулся: «Ерунда всё это». И сразу же приказал себе больше к той теме не возвращаться. Приказал — и сумел. Иначе как было жить дальше? Дом, жена, маленькая дочь, налаженный быт. Всё уже стояло на своих местах.
И вот теперь — это письмо.
Он налил себе чаю, хотя пить не хотел, подвинул чашку ближе, поправил очки и осторожно разорвал край конверта. Внутри оказались два листка в клетку, исписанные неровным, дрожащим почерком. Писала женщина. Первая строка ударила прямо в грудь: «Здравствуй, Андрей».
Он вздрогнул. Так его не называли уже очень давно. Для дочери он был папой, для соседей — Павловичем.
Дальше шли простые, тяжёлые слова. О том, как Ирина тогда ждала его. Как родила девочку. Как отнесла её в дом малютки, потому что одна не справлялась, родители от неё отказались, а жить было негде. Потом она вышла замуж, родила ещё двоих детей. Мужа похоронила, сыновья разъехались кто куда.
И всю жизнь молчала.
«Я не хотела тебя тревожить, — было написано дальше. — Но мне уже семьдесят семь, я болею. И подумала: вдруг ты всё-таки захочешь узнать. У неё жизнь сложилась. Она выросла в детском доме, теперь работает фельдшером. Живёт в городе. Раньше я её не искала, боялась. А теперь… теперь бояться уже поздно».
Внизу был телефонный номер. Подписи не было.
Андрей Павлович прочитал письмо один раз. Потом второй. Потом третий. Снял очки, вытер стёкла краем скатерти и снова надел, будто от этого написанное могло измениться. После поднялся, подошёл к окну и долго стоял, глядя в густую осеннюю темноту.
Ему стало страшно. Так страшно, словно под ногами внезапно провалилась земля.
Дочь. Значит, у него есть ещё одна дочь. Уже взрослая женщина. Ей должно быть около пятидесяти. Возможно, она вообще ничего о нём не знает. А может, знает и знать его не желает. И, если так, имеет на это полное право.
Он перебирал в памяти собственную жизнь и впервые видел её как будто со стороны. Работал много. В молодости случалось выпивать. Жену любил не громко, без красивых слов, но по-настоящему. Дочь воспитывал строго, зато честно. Руки на неё никогда не поднимал, жене в браке не изменял. Всегда считал себя человеком порядочным. А теперь выходило, что порядочность эта с дырой посередине. В молодости он сделал такое, за что расплачиваться можно до самого конца.
Он подошёл к телефону и сел рядом. Несколько минут просто смотрел на кнопки, не решаясь коснуться. Потом всё-таки набрал номер.
Один гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Он уже почти решил положить трубку, когда в ней коротко щёлкнуло.
— Алло, — прозвучал женский голос. Тихий, усталый, старческий.
— Это Андрей, — выговорил он. — Я получил твоё письмо.
Ответа долго не было. Молчание тянулось вязко и тяжело. Потом послышался вздох — скорее раздражённый, чем растерянный.
— Получил. И что дальше?
Он растерялся. Такой реакции Андрей Павлович не ожидал.
— Как что? Ты написала — вот я и звоню.
— Я писала не затем, чтобы ты мне звонил, — сухо сказала она. — Я писала, чтобы ты знал. Это разные вещи.
— Ирина, ты…
— Я для тебя не Ирина, — оборвала она. — Я Ирина Сергеевна. Мы не виделись полвека. Ты мне чужой человек.
Он тяжело сглотнул.
— Послушай, — начал Андрей Павлович, стараясь говорить ровно, — я понимаю, что виноват. Правда понимаю. Но я ведь тогда не знал. Мне сказали только через много лет. Я решил, что это брехня.
— Конечно, брехня, — в её голосе наконец прорвалась злость, старая, слежавшаяся, прожившая с ней десятилетия. — Так ведь удобнее. Уехал — и будто ничего не было. Ни письма, ни звонка. Я ждала тебя три месяца. Три месяца, Андрей! Всё думала: сейчас напишет, сейчас вернётся. А потом поняла — не напишет. И не приедет.
— Я был молодой, глупый, — тихо сказал он. — Испугался.
— А я, по-твоему, не боялась? Мне было двадцать шесть. Одна, без мужа, в чужом городе, беременная. А ты испугался. Даже смешно.
Андрей Павлович тяжело, со свистом выдохнул.