«Она ведёт себя так, словно у неё вообще нет семьи» — сказала Татьяна с горечью, упрекая Андрея
Ложь болезненна, а равнодушие — подло.
Татьяна сидела без света, не отрывая взгляда от экрана телефона. Стрелки давно перевалили за половину первого, а Полина всё ещё не появилась дома и на вызовы не отвечала. Андрей устроился перед телевизором и старательно изображал, будто в квартире ничего особенного не происходит.
— Ну? — спросил он, даже не повернув головы.
— Ничего. Вызов идёт, а трубку она не берёт. Уже четвёртый день где-то пропадает и даже не считает нужным предупредить. Спрашиваешь: «Когда будешь?» — в ответ: «Не знаю», и сразу сбрасывает, — Татьяна подошла ближе и стала прямо перед экраном. — Андрей, ей восемнадцать. Мы купили ей машину, оплатили занятия с репетиторами, я целый год жила её подготовкой к НМТ. А она ведёт себя так, словно у неё вообще нет семьи.
— Она уже взрослая, — устало выдохнул Андрей. — Может, ей правда нужно чуть больше самостоятельности?
— Самостоятельности? — Татьяна коротко, зло усмехнулась и опустилась в кресло. — Ты хоть понимаешь, какая у неё теперь «самостоятельность» перед глазами? Её лучшая подруга Виктория живёт в квартире, которую папочка купил специально, чтобы дочь ему не мешала. Мать пытается держать Викторию в рамках — значит, мать плохая. Отец просто даёт деньги и ни о чём не спрашивает — значит, он замечательный. И Полина теперь туда же: мы её, видите ли, душим, зато та семейка — образец свободы.
— Татьяна, ты уже зациклилась на Виктории.
— Я не на Виктории зациклилась, — резко ответила она. — Я целый год думала, что Полина в бабушкиной квартире занимается, готовится, старается. А она там вечеринки устраивала. Когда я запретила ей оставаться там, она тут же сбежала к Виктории. Мы с трудом вернули её домой, она кое-как сдала экзамены. И что теперь? Снова озёра с подружкой, ночёвки неизвестно где, постоянные недомолвки. Нет, не недомолвки — враньё. Одно сплошное враньё. Я хочу только одного: чтобы она уехала учиться в другой город и наконец вырвалась из этой компании.
— А ты не допускаешь, что слишком сильно давишь? — тихо спросил Андрей. — Послушай себя: «я запретила», «я вернула»… Ей не восемь лет. Ты пытаешься держать её под контролем так, будто она маленький ребёнок.
— Я пытаюсь её уберечь! — почти сорвалась Татьяна, и именно в этот миг в дверном замке щёлкнул ключ.
Полина вошла около двух ночи. На ней была чужая джинсовая куртка, волосы распущены, от них тянуло дымом костра. Заметив мать в прихожей, она недовольно скривилась и присела, чтобы развязать шнурки на кроссовках.
— Где ты была?
— У Виктории. Я же говорила. Засиделись.
— Я звонила тебе раз десять.
— Телефон разрядился. Мам, только не начинай с порога. Я пришла живая и целая, дай мне пройти.
— Не дам, — Татьяна шагнула вперёд, перекрывая ей дорогу. — Ты по нескольку суток не ночуешь дома, всё время врёшь. Говоришь: «Я у Виктории», а потом выясняется, что ты была совсем в другом месте. Ты вообще понимаешь, что мы с отцом с ума сходим?
— Понимаю, — Полина резко подняла голову, и в её глазах вспыхнула злость. — Только твоё беспокойство, мам, похоже на удушье. Ты не переживаешь — ты проверяешь. Тебе нужно знать, где я нахожусь каждую минуту. Когда я жила в бабушкиной квартире, мне было нормально. Я сама решала, когда вставать, куда идти и что делать. А ты вытащила меня оттуда, потому что тебе нужен полный надзор.
— Ты там не готовилась! — голос Татьяны задрожал. — Ты развлекалась, пока мы платили репетиторам. Каждый день говорила мне: «Я на занятии», а сама шла в кино.
— А может, я вообще не хочу поступать туда, куда ты меня отправляешь? Тебе хоть раз пришло это в голову? — Полина сказала это почти ровно, но каждое слово ударило больнее крика.
Татьяна застыла. Андрей вышел из комнаты и остановился за её спиной.
— Что ты сейчас сказала?
— То, что ты за меня давно всё решила. Университет в другом городе — только бы я оказалась подальше от Виктории и от вашей «плохой компании». Ты даже не попыталась спросить, хочу ли я этого.
— А ты сама чего хочешь?
— Я не знаю! — Полина вдруг сорвалась. — Мне восемнадцать, и я понятия не имею, кем хочу быть. Но стоит мне хотя бы попытаться об этом подумать, как появляешься ты со своим готовым сценарием: «Мы всё продумали, тебе осталось только подать документы». А я в этом плане где?
— Мы хотели дать тебе лучшее, — едва слышно произнесла Татьяна. — То, чего когда-то не было у нас.
— А если мне не нужно ваше «лучшее»? — Полина горько усмехнулась. — Ты даёшь мне только то, что сама считаешь правильным. А стоит мне захотеть чего-то другого — я сразу враг, неблагодарная дочь, предательница семьи, жертва дурного влияния.
— А разве это не так? — вырвалось у Татьяны, и она тут же пожалела о сказанном.
Полина медленно кивнула, словно именно этого и ждала:
— Конечно. Во всём виновата Виктория. Очень удобно думать, что это она меня испортила. Только правда в том, что Виктория — единственный человек, который меня слышит. Она не читает нотаций, не тычет мне в лицо: «Мы купили тебе машину, будь благодарна». Она просто слушает. И принимает меня разной. А ты так не умеешь.
Татьяна молчала. Ей хотелось возразить, сказать, что дочь несправедлива, что всё не так просто. Но слова будто застряли в горле. В Полининых обвинениях было много боли, много подростковой жестокости — и всё же какая-то часть правды там тоже была.
— Знаешь, чем ты отличаешься от отца Виктории? — Полина заговорила жёстче, уже не отводя взгляда. — Он хотя бы честен. Прямо показывает: «Я не умею быть отцом, вот квартира, вот деньги, живи как хочешь». Это грубо, но понятно. А ты прикрываешься словами о любви.