«Уведомление поручителю о просроченной задолженности» — Елена увидела на конверте свою фамилию и в панике набрала мужа
Это было возмутительно, пугающе и несправедливо.
Заявление ушло в районный суд по адресу регистрации ответчицы. Судебный сбор по делам о содержании родителей не взимался, а за сопровождение дела юристу отдали четырнадцать тысяч гривен. Елена перевела их со своей карты — как раз с той, которую Марина когда-то советовала вычистить до нуля.
Дмитрий узнал обо всём спустя два дня. И не от жены — ему позвонила мать.
Он вошёл на кухню, когда Елена шинковала овощи, и остановился у косяка.
— Ты правда это сделала?
— Да. Совершенно правда.
— Елена, это же моя сестра.
— Нет, Дмитрий. Это твоя мама.
— Ты хоть представляешь, что теперь начнётся?
— Представляю. Всем станет неловко. — Она пересыпала нарезанные огурцы в салатник. — Три года удобно было всем, кроме одного человека. И этот человек молчал, потому что ему было стыдно. А я больше не хочу оплачивать чужой стыд из собственного кармана.
— Из моего кармана.
Елена аккуратно положила нож на доску.
— Из нашего. Хочешь, я напомню, сколько раз предлагала: давай съездим летом к морю, у Валерии последний нормальный отпуск перед выпускным классом? А ты отвечал: сейчас тяжело, перенесём на следующий год. Три раза, Дмитрий. Три лета подряд. Я не предъявляю. Просто называю число.
Он опустился на стул.
— Мама сказала, что в суд пойдёт сама. Первый раз в жизни сказала мне: «Дмитрий, не вмешивайся».
— Вот и хорошо.
— Ты понимаешь, что Алёна теперь будет кричать? Что это ты всё устроила.
— Пусть кричит. — Елена взяла помидор и повернула его на ладони. — В каком-то смысле так и есть. Это я устроила.
Судебную повестку Алёна получила в конце августа — двадцать шестого числа, в четверг вечером. Позвонила почти в одиннадцать, без двадцати.
Елена в это время развешивала бельё в ванной. Телефон взяла мокрыми пальцами.
— Ты что вообще вытворяешь? — Алёна даже не потрудилась поздороваться. — Ты зачем мать против нас подбиваешь?
— Добрый вечер, Алёна.
— Ты нормальная? Алименты? На меня? Родная мать подаёт на меня в суд! Ты понимаешь, как это со стороны смотрится? Максим говорит: я думал, у нас семья приличная, а тут, оказывается…
— Алёна.
— Что — Алёна? Ты залезла в чужую жизнь и всё перевернула! Мы её кормили! Продукты ей покупали! Максим ей, между прочим, новый телевизор привёз!
— Телевизор в съёмное жильё?
На другом конце повисла тишина.
— Что?
— Я спрашиваю: куда именно Максим доставил телевизор? Улица Садовая, шестьдесят три, квартира два, первый этаж, окна во двор. Аренда — восемь тысяч четыреста гривен в месяц. Три года. Все расписки сохранились, она держала их в коробке из-под обуви. Тридцать шесть штук. Я сама пересчитала.
— Она сама захотела жить отдельно! Сама! Мы её не выставляли!
— А замки кто поменял?
— Замок сломался!
— Отлично. В суде так и скажешь, там внесут в протокол.
— Елена, ты просто завидуешь, вот и всё. Вам квартира от мамы досталась готовая, а мы с Максимом десять лет ипотеку тянули…
— Алёна, — ровно произнесла Елена. — Я тебя ни в чём сейчас не обвиняю. И квартиру у тебя не забираю, хотя при желании можно было бы попытаться. Я только попросила юриста всё посчитать. Девять тысяч двести гривен в месяц на её жильё, три года. Половина — твоя, как положено по закону. Эта сумма указана в иске. Судья посмотрит твои доходы и решит, сколько ты реально можешь платить. Может, три тысячи назначит. Может, пять.
— Да мне плевать на деньги!
— Знаю, — сказала Елена. — Дело в том, что теперь об этом знают не только вы.
В трубке послышался голос Максима, он что-то говорил рядом с Алёной.
— Ты мать против нас настраиваешь, — уже тише повторила она. — Она у нас нормально жила.
— Год она у вас жила. А потом три года скрывалась. Всё, Алёна, я заканчиваю разговор. У меня бельё мокрое.
— Елена!
— Увидимся в суде. Там и поговорим.
Она нажала отбой и положила телефон на стиральную машину.
В сентябре свекровь переехала.
Не к ним — упёрлась сразу: не поеду, у вас ребёнок, одиннадцатый класс, девочке нужна отдельная комната. Дмитрий нашёл ей однокомнатную квартиру поближе, на улице Каштановой, за пять тысяч восемьсот гривен. Пятый этаж без лифта, зато поликлиника через дорогу.
Кредит они реструктурировали: срок растянули ещё на два года, ежемесячный платёж стал пять тысяч девятьсот гривен. Елена ходила в банк вместе с Дмитрием и на этот раз читала каждую страницу прямо при менеджере. Один документ попросила переделать — в отчестве была опечатка.
Заседание назначили на октябрь.
Дмитрий с ней разговаривал, но иначе. Сдержанно, короткими фразами, словно всё время проверял, можно ли сказать больше. Однажды ночью, когда в комнате было темно, он спросил:
— Ты меня простила?
— Не знаю.
— А что знаешь?
— Что теперь мы всё будем проговаривать вслух. Оба. И при Валерии тоже.
Он долго молчал.
— Хорошо, — наконец ответил он.
В субботу перевозили вещи. Дмитрий таскал коробки, Валерия носила пакеты, Елена на новой кухне расставляла посуду — ту самую, из старой лакированной стенки, до которой свекровь три года даже не дотрагивалась.
Свекровь сидела на стуле посреди комнаты, потому что ей строго велели ничего не поднимать.
— Елена.
— Да?
— Ты на меня сердишься?
Елена достала из газеты чашку. На боку был нарисован олень.
— Сердилась. Всё лето. И знаете, на что сильнее всего? Не на квартиру. А на то, что вы заранее решили за меня: правды я не выдержу.
— Я не за тебя решала. Я за себя боялась.
— Понимаю. Поэтому и перестала злиться.
Она поставила чашку в шкаф и потянулась за следующей.
— Шторы, кстати, заберите. Те кремовые. Я их укорочу и подошью — сюда как раз подойдут.
— Они же старые.
— Зато ваши.
К вечеру все разъехались, а Елена осталась — доделать занавески. Швейной машинки не было, пришлось шить вручную, прямо на полу: стул в квартире был один, и тот завалили коробками.
Иголка продвигалась тяжело, ткань оказалась плотнее, чем выглядела. Елена порылась в сумке, нашла напёрсток, надела — и дело пошло быстрее.
Она подшила первый край, перекусила нитку, взялась за второй.
С кухни тянуло свежей краской: свекровь днём подкрасила облупившуюся дверцу тумбочки, хотя её никто об этом не просил.
Елена закончила шить, встала на табуретку и надела занавески на карниз. Подёргала ткань, разгоняя кольца ровнее. Потом спустилась, отступила на шаг и посмотрела.
Коротко. Всё равно коротко — сантиметров на семь.
Она снова поднялась на табуретку, сняла занавески, села обратно на пол и начала аккуратно распарывать свежую подшивку.