«Ты когда собирался поставить меня в известность?» — сказала я, и Андрей замер с ложкой у рта
Оскорбительно и тревожно чувствовать себя забытым.
А кому — исчезнуть из твоего дома. Когда из жизни без спроса вырывают человека, который был рядом каждое утро, каждую ночь, каждый день на протяжении тридцати одного года.
Я посмотрела на Андрея. Он не отводил глаз, и в них вдруг блеснуло то, что за всю нашу жизнь я видела считаные разы. Слёзы. За тридцать лет он плакал при мне только дважды: в день, когда не стало его матери, и тогда, когда родился наш младший сын. Теперь случился третий раз.
— С юбилеем, Андрей, — произнесла я почти шёпотом. — Хорошо, что я всё-таки пришла. В качестве приглашённой.
Я подняла бокал, сделала глоток и спокойно опустилась на стул.
В зале повисла пауза. Длинная, неловкая, секунд на десять. Потом где-то сбоку раздались первые хлопки — тихие, осторожные, будто человек сам не был уверен, можно ли. Следом захлопал ещё кто-то. Потом ещё. Это не было бурной овацией, нет. Но и этого хватило, чтобы лицо Ирины налилось тёмной краской. Она резко поднялась и вышла, громко цокая каблуками по паркету.
Я оказалась дома раньше Андрея. Сняла платье, переоделась в удобное, открыла кладовку и вытащила старый чемодан на колёсах. Тот самый, с которым мы двенадцать лет назад ездили к морю в Затоку. Поставила его на кровать, расстегнула молнию и начала собираться.
Только не его вещи.
Свои.
Без суеты, без рывков, почти привычно. Платья — в одну сторону. Бельё — в отдельный пакет. Тёплые кофты — на дно. С верхней полки шкафа я достала семейный альбом, куда все эти годы аккуратно вклеивала фотографии. Открыла первую страницу и задержала взгляд. Наша свадьба. Я — в белом платье, Андрей — в сером костюме. Молодые, растерянно-счастливые, с одинаково глупыми улыбками. Тот самый снимок, которому почему-то не нашлось места на праздничном стенде в ресторане.
Я положила альбом сверху, поверх сложенной одежды, и застегнула чемодан.
Наталья меня ждала. Ещё в четверг она сказала: «Вторая комната пустует. Приезжай и живи столько, сколько понадобится». Тогда я только отмахнулась, будто это было невозможно. А в субботу вечером, уже сидя в такси, набрала её номер и попросила поставить чайник.
Андрей вернулся ближе к одиннадцати. В прихожей щёлкнул замок. Потом наступила тишина. Значит, он заметил чемодан.
Я сидела на кухне и допивала последнюю в этом доме чашку чая. Из своей любимой жёлтой кружки, купленной пятнадцать лет назад на каком-то маленьком блошином рынке.
Он остановился в дверях. Галстук болтался развязанным, пиджак помялся, лицо было серым и усталым.
— Марина… — голос у него оказался хриплым, почти чужим. — Ты куда?
Я поднялась, вымыла кружку, тщательно вытерла её полотенцем и положила в чемодан поверх альбома.
— К себе, — ответила я. — Впервые за тридцать лет.
Он так и стоял в проёме. Не сделал ни шага. Не попытался закрыть мне дорогу. Не взял за руку. Не сказал: «Подожди, давай поговорим». Просто смотрел. Добрый. Мягкий. Растерянный. Неспособный решиться.
Как всегда.
Я взялась за ручку чемодана, прошла мимо него в прихожую, обулась, накинула куртку. Уже у самой двери остановилась и обернулась.
— Знаешь, Ирина была права, когда сказала, что я тебе не пара. Только она всё перепутала. Это ты — не пара мне.
Дверь за моей спиной закрылась тихо. Без хлопка. Да и зачем хлопать, если все нужные слова уже прозвучали?
На кухне у Натальи горел тёплый мягкий свет. Пахло мятой и свежей сдобой. На столе стояли две чашки: белая — её, синяя — для гостей. Наталья налила чай и не спросила ни о чём. Просто села напротив, как будто именно так и надо было.
Мы долго молчали. За окном шёл дождь — первый настоящий октябрьский дождь, шуршащий по стеклу и подоконнику. Я обхватила горячую чашку ладонями и вдруг поняла, что в пятьдесят четыре года впервые пробую свободу на вкус. Она оказалась чуть горькой. С мятным привкусом. Совсем как Натальин чай.
Телефон звонил два раза. Я не взяла трубку. Потом пришло сообщение от старшего сына: «Мам, что произошло? Папа мне звонит, у него голос какой-то странный».
Я набрала ответ: «Всё хорошо, Дмитрий. Завтра расскажу. Правда хорошо. Впервые за очень долгое время».
И это действительно было правдой.